• PDF

Галицкая Русь (1772 – 1914)

Глава 5. Галиция в 1816-1848 гг. Полонизация сферы образования

Леонид СОКОЛОВ

Хотя Россия в 1815 году возвратила Австрии Тарнопольский Край, опасения австрийских властей по поводу возможного перехода Галицкой Руси под власть России сохранялись, что отразилось на отношении властей к галицким русинам.

В 1816–1818 годах произошли серьезные изменения в системе народного образования в Галиции.

Еще 27 марта 1776 года была учреждена галицкая школьная комиссия и издано императорское решение, предусматривающее, чтобы галицкие русины получили свои народные школы. Также предписывалось, чтобы греко-католическое, римско-католическое и армяно-католическое вероисповедание в школьных делах имели равные права. Но учреждение галицко-русских школ тогда не состоялось.

Только в 1791 году в силу губерниального распоряжения от 4 августа 1791 г. №17.652 в восточной части Галиции стали открывать “руские” тривиальные (начальные) школы и то лишь в тех местностях, где не было ни польской, ни немецкой школы. В 1805 году эти школы были отданы под управление латинских консисторий, под этим управлением они находились до 1815 года [1].

В 1815 году было решено провести реорганизацию народных школ, но активные действия в этом направлении были предприняты в следующем году. При львовском губернском управлении, состоявшем преимущественно из немцев, а также онемеченных чехов, была организована специальная комиссия, которая обратилась в придворную канцелярию с предложением ввести в приходских и тривиальных школах польский язык преподавания. Интересны причины, которые побудили краевые власти принять такое решение. В докладе в придворную канцелярию от 13 декабря 1816 г. №24.783 сообщалось:

«Для просвещенного, либерального и справедливого правительства, каковым является австрийское, нет политических причин, которые препятствовали бы обучению в Галиции польской грамоте. Оно (правительство) не может партийного духа (т.е. разъединения русинов от поляков) ни желать, ни иметь целью; если же рассмотреть политические соображения, то окажется менее желательным вместо польского распространять рутенский (ruthenisch)  язык, который есть лишь наречием русского (nur eine Abartung der russischen ist)» [2].

На основании этой реляции началась в 1817 году реорганизация школ. Тогда митрополит Михаил Левицкий обратился к властям с просьбой, чтобы в сельских школах в восточной части края учили “по-руски”.

Для рассмотрения этого вопроса было проведено совещание под председательством губернатора Галиции барона Франца фон Гауэра, в котором приняли участие десять губерниальных советников: Бернгард, Цейзль, Ляхник, Нейгаусер, Бишау, Ван Роа, Глокснер, Свобода, Барони, Тюрман и губерниальный секретарь Краттер как референт; со стороны польского духовенства были приглашены львовский архиепископ Анквич и каноник Минасевич, со стороны же “руского” клира митрополит М.Левицкий и каноник Могильницкий [3].

Губернский школьный совет единогласно, в соответствии с мнением референта, постановил, что употребление рутенского языка при преподавании закона Божия есть необходимым, также не воспрещается настоятелям приходов и их помощникам учить молодежь рутенской грамоте. Однако рутенское наречие  (ruthenische Mundart)  не может состоять предметом публичного обучения, ибо оно не имеет в образованном обществе никакого значения. По этой причине вводится в народных школах без различия, для поляков и русинов, польский язык преподавания, и признается этот последний как единственный краевой язык  (Landessprache),  на котором император в своих распоряжениях обращается к народу. Впрочем, не запрещается общинам учреждать также рутенские школы, однако они будут считаться частными заведениями, не имеющими никакого права на школьный фонд. Правительство, увеличивая количество школ, требует прежде всего, чтобы без надобности не увеличивать количество наречий и письменных знаков [4].

Наконец, прибавил латинский архиепископ, и совет с ним согласился, что если бы рутенский язык составлял главный предмет обучения в народных школах, таковые школы превратились бы в церковные училища для образования дьячков и церковной прислуги; что во всей Галиции, как в приобретенной части давней Польши, польский язык считается краевым языком, хотя на пространстве Галиции от Силезии до молдавских границ множество наречий в народе употребляется. Если, впрочем, хочет кто мужику греко-католической веры  (dem Bauer des gr.kath. Glaubens)  дать способность, чтобы он мог читать свой катехизис и свои богослужебные книги  (dass er seinen Katechismus und seine Religions-Bucher lese),  то нужно только перевести те книги на польский язык или же, по крайней мере, напечатать их латинскими буквами, чтобы языки и письмена  (Idiome und Schriftzuge)  ради мужиков без надобности не умножать [5].

Митрополит Левицкий и каноник Могильницкий выразили протест против этого решения губернского школьного совета, но правительство не учло его, поскольку в 1818 году издало распоряжение от 22 мая 1818 г. №24.852, в силу которого вводился польский язык преподавания во всех народных школах как для поляков, так и для русинов [6].

Полонизация посредством народной школы продолжалась до 1848 года.

 

В результате прекращения преподавания церковно-славянского языка во львовской семинарии, русины-семинаристы, являвшиеся к рукоположению в 1820–1830 годах часто не знали ни одной русской буквы. Чтобы совершать богослужение, они просили знавших славянскую азбуку, над отдельными словами в церковных книгах вписывать их произношение латинскими буквами, а чтобы изучить по крайней мере славянские буквы, для этого у них не было ни малейшего желания.

Семинаристов учили по латыни, по-немецки и по-польски, а о славянском языке они не имели ни малейшего понятия. Один из священников окрестил девочку, родившуюся 16 января, именем “Верига”, так как в этот день предписано поклонение честным веригам (оковам) св.апостола Петра. Слово “верига” он считал именем святой [7].

В делопроизводстве львовской и перемышльской консисторий теперь использовались исключительно латинский и польский языки, епископы были вынуждены издавать свои послания и распоряжения по-польски, даже по селам священники стали произносить проповеди по-польски.

 

Условия, в которых воспитывалось галицко-русское духовенство, не способствовали пробуждению у него русского национального чувства. Слушателей греко-католических духовных семинарий, венской и львовской, воспитывали в привязанности к унии и не допускали, чтобы у них развивалось русское национальное сознание. Среди воспитанников семинарий, которые интересовались польской литературой, господствовал дух истинно-польский. Среди прочих, которые не интересовались никакой литературой, водворилось безразличие – индифферентизм – по отношению и к польской, и к русской идее.

Кроме семинарий в Вене и Львове существовал тогда богословский факультет в Перемышле, на который переводились семинаристы четвертого курса богословия из перемышльской епархии, так называемые экстернисты.

Юстин Желеховский, преподаватель гимназии в Перемышле, так писал об этих экстернистах:

«…Те, по большей части индифференты, содержались из лекций, или из – спекуляции. Так один бедняк покупал яблоки, груши, орехи и пр. у селян на торге, а после продавал ученикам на крейцеры и барышом содержал себя, [...].  Другие снова жили паразитством (тунеядством); такие-то глядели за приехавшими в город священниками, чтобы с ними на их счет в трактире обедец съесть, или прибегали к соседним священникам сельским в гости, или ездили на деревенские праздничные пиршества, – и так, проживая на чужой счет, перебивались, [...].  Были между ними и такие, которые жили из романов с подстарелыми девами, которые в надежде, что выйдут за них замуж, угощали, а иногда и содержали их, и не раз удалось где которой уловить тем способом мужа».

[«…Тiи, по большой части индиференты, содерживались изъ лекцiй, или изъ – спекуляцiи. Такъ одинъ бЪднякъ куповалъ яблока, грушки, орЪхи и пр. у селянъ на торзЪ, а послЪ продавалъ ученикамъ на крейцары и барышомъ содерживалъ себе,  [...].  Другiи снова жили паразитствомъ (тунеядствомъ); такiи-то глядЪли за приЪхавшими въ городъ священниками, щобы съ ними на ихъ счетъ въ трактирЪ обЪдецъ зъЪсти, или прибегали къ соседнимъ священникамъ сельскимъ въ гостину, или Ъздили на деревенскiи праздничныи пиршества, – и такъ, проживая на чужiй счетъ, перебивались,  [...].  Были между ними и такiи, которыи жили изъ романсовъ съ подстарЪлыми дЪвами, которыи въ надеждЪ, що выйдутъ за нихъ за-мужъ, гостили, а иногда и содерживали ихъ, и неразъ удалось где-которой уловити тЪмъ способомъ мужа»] [8].

 

Таких будущих священников не интересовала ни Польша, ни Русь, а главной их целью было – получить должность и жить в спокойствии в свое удовольствие.

Развитию русского национального сознания в Галицкой Руси мешала неопределенность рутенизма, понимаемого поляками и самими русинами в вероисповедном значении, т.е. в значении принадлежности к греко-католическому обряду.

Таким образом из смеси униатско-польских воззрений и воздействия австрийской политики в 1800–1848 годах образовался тип “рутенского” священника, который считал себя прежде всего униатом, а разговорный язык был для него делом маловажным. Не имея собственного национального сознания, входя в польское общество, он подвергался его влиянию, говорил по-польски, но польские национальные стремления были ему чужды.

«Неудивительно, если состояние львовской духовной семинарии в периоде от 1838 до 1848 г. представляло печальный образ духовного застоя и даже нравственной порчи. Воспитанники, лишенные благороднейшего направления и мало занимаясь наукою, предались в значительной части неответным их званию развлечениям: пьянство, азартные игры и разврат охватили не одного и испортили на целый век» [9].

 

Поскольку воспитание в семинариях не было монашеским, выходивший оттуда “рутенский” священник любил веселую жизнь, проводил время в пиршествах, карточной игре, других забавах, в которых его товарищами были польский помещик и немецкий чиновник. Времена, когда униатский священник пахал поле, а его жена работала в огороде, ушли в прошлое. Теперь священник в рясе или в модном сюртуке лишь присматривал за своим хозяйством. Его жена одевалась “по-европейски” и тщательно выясняла в соседних городках, какое платье ныне в моде, опасаясь быть осмеянной женами немцев-чиновников или помещиков.

Равнодушие греко-католических священников к своим пастырским обязанностям проявлялось и во внешнем виде церквей, как городских, так и сельских, которые, по словам Юстина Желеховского:

«…были, с малыми изъятиями, вообще деревянные, маленькие, из вне бедственные (кое-где даже соломою крытые), внутри же неопрятные, переполненные богомазами и безобразными фигурами кальварийскими, всюду грязь и нищета, – ризы священные, старинные из лучшей парчи изодранные, новые же из плохой материи. Чаши во многих церквах цинковые, а даже деревянные полакированные, происходящие из минувших веков. Подсвечники деревянные или вместо тех дощечки с колышками, на которые насаживались свечи домородные восковые, – во всем проглядывало сквозь нерадение и крайнее запустение, как бы то имело быть характеристикою и необходимым знамением церквей русских униатских».

[«…были, съ малыми изъятiями, вообще деревянныи, маленькiи, изъ внЪ бЪдственныи (где-куда даже соломою крытыи), внутри же неопрятныи, переполненныи богомазами и безобразными фигурами кальварiйскими, всюда брудъ и нищета, – ризы священныи, старинныи изъ лучшой парчи изодранныи, новыи же изъ лихой матерiи. Чаши въ многихъ церквахъ циновыи, а даже деревянныи полякированныи, походящiи изъ минувшихъ вЪковъ. ПодсвЪчники деревянныи или вмЪсто тЪхъ досчечки съ коликами, на которыи запинались свЪчи домородныи восковыи, – во всемъ проглядывало сквозь нерадЪнiе и крайнее запущенiе, якъ бы то имЪло быти характеристикою и необходимымъ знаменiемъ церквей русскихъ унiятскихъ»] [10].

 

Не в лучшем состоянии находился и греко-католический обряд. Духовенство того времени было за небольшим исключением совершенно невежественным в деле своего восточного обряда, в который все больше проникали элементы обряда латинского.

Так жила значительная часть галицко-русского духовенства до 1848 года. Священник был совершенно отчужден от народа, он говорил по-польски, потребности и жизнь его паствы были ему безразличны.

«…русский священник совершенно стал чужим для народа по языку, нраву, стремлениям, и в своей пастве усматривал только источник материальных выгод» [11].

Священник не обращал внимания на то, что приходская церковь обветшала, церковная утварь испортилась, а прихожане стали посещать соседний костел или даже переходили в римско-католическую веру.

«Вследствие всеобщего падения духовенства исповедатели гр. кат. обряда по селам и городам стали громадно переходить на латинский обряд; в одном 1844 году в тернопольском округе перевели иезуиты 1000 душ греческого обряда на обряд латинский» [12].

 

Но были среди галицкой греко-католической иерархии люди, старавшиеся противостоять наступлению полонизации. Выдающееся место занимал среди них Иоанн Снегурский, епископ перемышльский, которого называли возобновителем Галицкой Руси.

И.Снегурский родился 18 мая 1784 года. Учился в венской духовной семинарии. 30 мая 1818 года был назначен епископом перемышльским.

С целью противодействия полонизации русинов, осуществлявшейся посредством польской народной школы, которую поддерживало правительство, И.Снегурский решил учреждать церковно-приходские школы, в которых учили бы дьяки.

Чтобы подготовить для этих школ учителей, епископ Снегурский основал в Перемышле “Институт дьяко-учителей”, утвержденный императором Францем I 24 августа 1818 года и купил для его содержания за 4000 дукатов село Новоселки. Выходившие из этого заведения дьяко-учители, знавшие церковный устав лучше священников, были наставниками других дьяков, пробуждали у крестьян охоту к грамотности, склоняли их к учреждению церковно-приходских школ.

Епископ Снегурский распорядился, чтобы церковно-славянский язык преподавался богословам-экстернистам, посещающим богословский факультет в Перемышле. Преподавал церковно-славянский язык вначале о.Иоанн Лавровский, а затем о.Антоний Добрянский. Семинаристы учились первоначально по “Грамматике” Мразовича, а потом, чтобы облегчить слушателям изучение этого языка, Антоний Добрянский в 1837 году издал грамматику церковно-славянского языка на польском языке под названием  “Gramatyka jezyka staroslowianskiego”.  Напечатана она была за счет епископа.

По повелению епископа Снегурского около 1835 года во львовской семинарии начал преподавать церковно-славянский язык о.Иоанн Ильницкий. Но семинаристы взбунтовались против этого нововведения и стали протестовать, утверждая, что их хотят сделать азиатскими варварами.  «А понеже о.Ильницкий строго требовал знания и разумения сего языка, то вся ненависть обратилась на него. Многие стали выкрикивать по коридорам: “Co, on nas chce barbarzyncami porobic?!”  (“Что, он нас хочет варварами сделать?!”).  А один кинул за ним поленом» [13].

Также в Перемышле в начале 1830-х годов пробудился русский дух в среде молодежи, причем в направлении ясно выраженного признания национального единства всей Руси.

В 1832 году в Перемышле образовалось так называемое “Общество ученых”, состоящее из польской и галицко-русской гимназической молодежи и богословов. Был среди них галицко-русский богослов Николай Кмицикевич, который в 1834 году написал статью “О введении польской азбуки вместо кириллицы в русскую письменность”  [“O zaprowadzeniu Abecadla polskiego zamiast kirylicy do ruskiej pisowni”].

Н.Кмицикевич выступал против замены кириллицы латинской азбукой, и прежде чем рассматривать конкретные вопросы азбуки, в начале своей статьи приводил общие рассуждения о русском народе и русском языке.

Статья Н.Кмицикевича, написанная по-польски, хранилась в рукописи и была опубликована на языке оригинала профессором В.Щуратом в “Записках Наукового Товариства iм.Шевченка” в 1908 году.

В этой статье, в частности, говорилось:

 

«А. Под народом русским понимаем сильно разветвленный род славян от Белого моря до Крыма, от границ Курляндии до пределов царства Казанского и гор Волгайских, от Печоры на границе северной Азии до истоков реки Тисы в Королевстве Венгерском.

В. Народ этот в зависимости от мест своего расселения имеет разные названия: Великая Русь, Малая Русь, Белая Русь, Черная Русь, Карпато-Русь, Украина, Подолье, Волынь, Червонная Русь. Карпато-Русь, т.е. Русины живущие на южной стороне гор Карпатских, в Королевстве Венгерском в Диецезиях Прешовской и Мункачевской, также Русь в Королевстве Польском, Воеводстве Люблинском живущая.

С. Все эти Русины говорят одним и тем же языком, разделяющимся на разные наречия, которых до сих пор никто из ученых ни описать, ни различить не старался. Все исповедуют обряд греческий, частью в соединении с костелом Римским, частью в раскольничестве, и совершают богослужение на одном старорусском или славянском языке.

D. Чем ближе Русины жили к Полякам, либо жили в смешении с ними, тем большим изменениям подвергся их язык, что легче всего можно наблюдать в Диецезиях Перемышльской, Холмской и Луцкой. Язык этот можно назвать польско-русским. [...]  Чем дальше Русины жили от Поляков, тем более чистым и приближенным к старо-русскому сохранился их язык. Ни один чужеземный язык, ни немецкий, ни литовский, ни татарский не оказал такого вредного влияния на язык русский, как одноплеменный славянский польский. Поэтому ошибочно утверждают те, кто употребляемый простонародьем язык русский в Галиции, а особенно в Диецезии Перемышльской, зовет малорусским. Чтобы убедиться в этом, отсылаю думающих иначе к “Энеиде” Котляревского, написанной на малорусском языке.

E. Назвали выше под лит.С. язык, на котором совершается Литургия, книги святые написаны, молитвы во всей Руси со времени принятия веры христианской каждый Русин произносить привык, языком старо-русским, ибо можно ли в здравом рассудке допустить, что Апостолы Руси, обратив несколько миллионов в Св. веру, навязали им язык или диалект чужой, мало или вообще не понятный, и чтобы Владимир Великий подданным своим велел возносить молитвы на языке чужом, которого не понимали. Нет и наоборот! разумнее допустить, что в 988 году все Русины говорили таким диалектом, который в Св. книгах содержится, что этот язык на протяжении около 900 лет через общение с другими племенами превратился в такой, какой сейчас в употреблении есть. [...]

F. Язык русский обладает достоинствами, которых отрицать не может ни один иной язык, он имеет два литературных, выработанных и многими классическими произведениями подкрепленных наречия, то есть старорусский или славянский и великорусский. На первом имеем церковные книги, священное писание, множество произведений древних и более поздних. Русины венгерские до сих пор используют его как язык литературный, на нем пишут и печатают произведения. [...]  На другом, великорусском, имеем неисчислимое количество произведений во всех отраслях науки, литературы, искусства, мастерства и изобретений! Не имеет оснований возражение, что некоторые наречия простого народа различаются в некоторой степени от этих двух литературных диалектов – народ немецкий имеет около 90 так далеко различающихся между собой наречий, что одни других не понимают, а ведь есть только один литературный немецкий язык в Вене, Цюрихе, в Страсбурге, Франкфурте, Лейпциге, Берне, и Кенигсберге, и Буде. [...]  Не делаем мы из того, что выше сказали, вывода, что настоятельной есть задача обрабатывать отдельные диалекты, либо писать для них правила, ведь и Немцы имеют для некоторых наречий грамматики и словарики, но из этого не следует, что Немцы хотят таким образом разъединить и раздробить на мелкие осколки цветущую свою литературу [...]» [14].

 

В своем комментарии к статье Н.Кмицикевича профессор В.Щурат отмечал:

«…А далее оригинальность автора [...]  проявляется не только в более богатом научном аппарате, в большем количестве цитируемых книг [...]  но и в таком резком обозначении москвофильского национального взгляда, что на основе этого смело можно считать его отцом нынешнего национального москвофильства…».

[«...А в дальшiм оригiнальнiсть автора  [...]  проявляєть ся не лиш в богатшiм науковiм апаратї, в бiльшiй скiлькости цитованих книжок  [...]  але i в такiм рiзкiм зазначенню москвофiльського нацiонального погляду, що на основi того сьмiло можна вважати його батьком нинїшного нацiонального москвофiльства...»] [15].

***

В 1833 году во Львове в типографии Франца Пиллера был опубликован сборник польских и галицко-русских песен, которые собрал и издал польский поэт Вацлав Залесский, писавший под псевдонимом Вацлав из Олеска. Сборник имел заголовок “Песни польские и руские народа галицийского”  [“Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego”]  и кроме текстов песен содержал также ноты к ним.

В предисловии говорилось о тех трудностях, с которыми столкнулся составитель при подготовке сборника, в частности:

«…как писать эти песни руские (ruskie),  взятые из уст народа, который не имеет собственной грамматики, и на языке которого напечатан разве что один букварь, и то не вполне на его диалекте? Каких придерживаться принципов грамматических, в особенности, когда произношение одинаковых выражений в разных местностях есть разным? Иначе произносит гураль в Саноцком, иначе русин на равнинах в Злочевском, иначе в Коломыйском и Чортковском» [16].

Далее составитель сборника писал, что поскольку язык “руский” (т.е. галицко-русский) не имеет грамматики, не имеет словаря, в разных местах существует различное произношение, то прежде следовало бы поступить так, как сделал Вук Стефанович, который, издавая сборник сербских песен, издал также сербскую грамматику, упорядочил письменность, и издал сербский словарь, с учетом диалектов этого языка.

«…Прислужиться таким же способом народу рускому (ruskiemu),  не имею ни сил, ни способности для этого; поэтому должен оставить это другим. Желая, однако, держаться определенных правил, положил себе принцип, насколько возможно так писать, как народ говорит, хотя бы и возникали очевидные грамматические ошибки. [...]  За то, что при этом использовал буквы польские, а не глаголицу или кириллицу, каждый меня очевидно похвалит. Придет наверно время, что все народы славянские отбросят эти старые буквы, которые становятся главным препятствием для включения литературы славянской в общую массу литературы европейской» [17].

Таким образом, Вацлав Залесский, хотя собрал и включил в свой сборник галицко-русские песни, но не взял на себя задачу разработки грамматики и составления словаря галицко-русского языка, оставив решение этой задачи другим людям; к тому же при публикации галицко-русских песен он использовал польский алфавит.

 

В 1832–1833 гг. воспитанники львовской духовной семинарии Маркиан Шашкевич, Яков Головацкий и Иван Вагилевич образовали кружок, поставив целью создать галицко-русскую изящную словесность на народной основе. Они подготовили в 1836 году сборник песен и статей под названием “Русалка Днестровая”. В предисловии к сборнику в частности говорилось:

«Скажем кое-что о правописании сей книжечки. Хотим начинать, однако знать нам нужно, какое у теперешнего языка истинное лицо; для того держались правила: “пиши как слышишь, а читай как видишь”».

[«Сказати нам дещо о правописи сей книжочки. Хочемо зачинати, проте знати нам конче яке теперЪшному язикови истинноє лице; за-для того держалисмо-ся правила: “пиши як чуєш, а читай як видишь”»] [18].

Поэтому “Русалка Днестровая” была написана с использованием специфического правописания, разработанного самими авторами.

 

Рукопись была послана в Вену директору университетской библиотеки и цензору для славянских изданий Копитару, ибо во Львове тогда еще не было цензора для русских книг. Копитар ответил, что вскоре такой цензор во Львове будет и предложил подождать с печатанием. Но молодые люди ждать не захотели и напечатали книжку в Венгрии. Однако перед продажей она все равно должна была пройти австрийскую цензуру, так как в Венгрии были иные цензурные условия, чем в Австрии. К этому времени во Львове была учреждена должность цензора для русских книг, на которую был назначен университетский профессор богословия Венедикт Левицкий. Прочитав предложенную книгу, В.Левицкий решил, что она должна быть запрещена. Камнем преткновения для цензора стало стихотворение под названием “Згадка”, в котором были такие строки:

 

«ЗаспЪваю що минуло,

ПередвЪцкiй згану чяс,

Як весело колись було,

Як то сумно нинЪ в нас!

….

Новгорода сила й слава

СвЪтом цЪлим зголосла,

Києва золота глава

Пiд небеса ся звела.

….

НинЪ думка йде сумненько

Темним лЪсом гомонит,

За Дунай, за ДнЪпр туженько

Згадка журна лиш летит.

….

Городища де бували

Днесь могили ся звели,

Богiв храми де стояли

Грехiт мохи поросли.

….

Щастє гаразд з пiд могили

Гомонем лиш залЪтат;

Як Славляне колись жили

Журна думка лиш згадат» [19].

 

Цензор усмотрел здесь проявление недовольства существующим строем и для авторов их писательские пробы имели неприятные последствия. Они были поставлены под полицейский надзор как подозреваемые “в подстрекательстве населения к неудовольствию” [20].

***

В современной украинской историографии принято считать Маркиана Шашкевича основоположником украинской идеи в Галиции. Такая оценка роли М.Шашкевича появилась в конце XIX века в кругах галицких украинофилов. О том, насколько она была обоснованной, тогда же высказался галицко-русский литератор Осип Андреевич Мончаловский:

«Украинофилы вообще, а галицкие в особенности, любят ссылаться на не живущих уже выдающихся деятелей и делать их своими единомышленниками, благо “мертвые срама не имут” и протестовать не станут. В России они сделали своим родоначальником И.П.Котляревского, а в Галичине Маркиана С.Шашкевича. Что касается галицких сепаратистов, то они считают М.Шашкевича родоначальником своей литературной “самостоятельности” на том основании, что “Русалка Днестрова” составлена на галицко-русском наречии и напечатана наполовину фонетикой, именно с опущением (и то не во всех статьях и словах) буквы “ъ”, хотя другие буквы, ныне украинофилами выброшенные, “Ъ” и “ы” в “Русалке” задержаны. Между тем разве одному г.Маковею неизвестно, что в 1837 году в Галичине вся местная русская интеллигенция, состоявшая почти исключительно из священников, говорила и писала по-польски и за малыми исключениями о русском языке и письме меньше имела понятия, чем псаломщики, обучавшие тут и там детей грамоте на “Часословах” и “Псалтирях”. Сочинители и издатели “Русалки Днестровой”, составляя ее на галицко-русском наречии, решительно не имели намерения выразить этим самостоятельность малорусского языка и народа, а что касается опущения буквы “ъ” в “Русалке”, то оно произошло по причине незнания правильного правописания и под влиянием чеха Добровского, который выбросил “ъ” из славянской азбуки и серба Вука Караджича, употребившего в издании сербских песен фонетическое правописание. По свидетельству Якова Головацкого, товарища и сподвижника Маркиана Шашкевича и главного автора “Русалки”, М.Шашкевич после выхода “Русалки” сожалел о своем увлечении и в появившихся позже своих сочинениях всегда употреблял этимологическое правописание. Замечательно также и то обстоятельство, что галицкие украинофилы только в 1893 году додумались произвести М.С.Шашкевича в родоначальники галицкого украинофильства» [21].

***

Едва появились зачатки галицко-русской изящной словесности, между литераторами начались споры о языке. Это и неудивительно, так как молодые писатели не знали ни истории своего народа, ни литературного русского языка, ни простонародных галицко-русских говоров. Они получили польское образование, говорили на польском языке. Русское чувство пробудилось у них лишь под влиянием других славян.

Одни – во главе их стояли Я.Головацкий и И.Вагилевич (М.Шашкевич умер в 1843 году) – предлагали писать так, как говорит галицко-русский народ и брать себе образцы из простонародной поэзии. Другие – их возглавляли Семаш и члены львовской митрополитальной консистории, начавшей по почину Куземского, Малиновского и Яхимовича интересоваться народными делами – выступали в защиту церковно-славянского языка, требуя, чтобы названия отвлеченных понятий и некоторые грамматические формы заимствовать из него. Введение простонародных говоров в литературную речь они считали понижением словесности. Последней партии сочувствовал и галицкий ученый Денис Зубрицкий.

Вопрос заключался в том, что если брать за основу народные говоры, то какому из них следовало отдать предпочтение. Сочинение, написанное на малорусском наречии, употреблявшемся в юго-западной России, не было бы вполне понятно для галичан, жителей Червонной Руси, а сочинение на червонно-русских говорах было бы непонятно для угорских русинов (закарпатцев).

 

После того как Галицкая Русь перешла под власть Австрии и был закрыт последний православный монастырь в Ските Манявском, духовная связь галицких русинов с Россией была прервана. Общество в России ими не интересовалось. Возобновление этой связи произошло в 1830-х годах на почве славянофильства.

В 1835 году профессор Московского университета Михаил Петрович Погодин получил отпуск за границу и отправился в путешествие по славянским землям. Будучи проездом во Львове, Погодин познакомился с настоятелем Свято-Онуфриевского монастыря Варлаамом Компаневичем. Впоследствии Погодин прислал в монастырь русские книги, среди них “Историю государства Российского” Карамзина. Благодаря Компаневичу Погодин познакомился во Львове и с другими лицами. Особенно тесные отношения установились у него с Денисом Ивановичем Зубрицким.

Денис Венява из Зубрицы происходил из старинного дворянского рода, родился в 1777 году в селе Батятычи, Жолковского округа. В 1829 году Д.Зубрицкий вступил в члены Ставропигийского Института, и занялся изучением истории Галицкой Руси. До сороковых годов Д.Зубрицкий писал по-польски и по-немецки, хотя с ранних лет изучил русский литературный язык, и не переставал следить за всеми явлениями русской исторической литературы. Некоторые из его польских сочинений были переведены в России. Д.Зубрицкий написал и издал на русском языке “Историю Галицкой Руси”; был корреспондентом археографической комиссии при министерстве просвещения в Санкт-Петербурге, почетным членом Императорского общества истории и древностей в Москве.

 

Также М.П.Погодин поддерживал отношения с Яковом Головацким и Иваном Вагилевичем. С Вагилевичем Погодин переписывался с 1836 по 1845 год.

Письма Вагилевича, который был приверженцем образования галицко-русской изящной словесности на основе простонародных говоров, являют собой пример его экспериментов на языковом поприще. Вот пара отрывков из писем Вагилевича Погодину:

 

«Львов дне 10 кивня (22 октобря) 1836.

Високо учений Господине!

Уже нисколько мЪсэцЪв минуло коли я вод Вас перенэу Ваше приязноэ письмо, шче в почэтках лЪта писане; оно минЪ только радости пособило, же я не виджу позору Вам водслужитись. Истне моя провина в том, же я так позно Вам свЪдчу своэ глубокоэ почтенэ и поклоном водвЪшчаю.

Шчо се тиче орудовань вод Вас поручених, владЪ як велЪли эсте подЪлауэм: ИзвЪстя о Русской словесности водпечатау-эм в Львовских РозмаЪтостех; прилагательноэ письмо воддау-эм Туровскому  [...] » [22].

 

«Львiв дня 13 студня 1836  [...]

О побратиме далеко-стороннiй! Серце перепоунене чувством радости уохляло сэ пiд бременем немочи, скажите ци льзЪ Вам дэкую вiдплатити сэ; я тельмом увЪрен за я Вам обовэзаний лишаю сэ навсегда и слiв невозьму проглаголати поклiн. В истинну Ви эсте премилий побратиме ци не той ангел хоронитель лебонь судьбою покликаний, беружучи и проводячи нам до слави, чести и соэдиненя  [...] » [23].

 

Таковы были плоды попыток И.Вагилевича образовать галицко-русский литературный язык на основе народных говоров. Причем почти в каждом письме Вагилевич вносил изменения в язык и правописание.

В 30-х и 40-х годах XIX века вопрос о литературном языке галицких русинов оставался еще предметом дискуссий и экспериментов в очень узком кругу не подвергшейся полонизации галицко-русской интеллигенции.

***

Участники польского восстания 1830–1831 гг., не попавшие в плен, бежали за границу, в Пруссию, в Австрию. Многие нашли убежище в Кракове, который вместе с прилегающим районом по решениям Венского конгресса был превращен в Краковскую республику, находившуюся под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Эти люди, несмотря на поражение восстания, не оставили своих намерений и, если не удалось восстание против России, решили поднять его против Австрии, а затем перенести на территорию всей Польши.

Краковское “национальное правительство” в середине февраля 1846 года издало манифест к полякам, с призывом к восстанию.

Восстание в Галиции было назначено на 18 февраля, и в этот день в помещичьих имениях западной Галиции стали собираться вооруженные отряды шляхты и других заговорщиков, призывая также и крестьян присоединяться к восстанию.

Вот здесь и проявилась вся предусмотрительность австрийских властей, которые защищали крестьян от произвола помещиков. Когда шляхта призвала крестьян в западной Галиции к восстанию против Австрии, крестьяне поднялись на борьбу, но не с австрийцами, а со своей же польской шляхтой. Они хватали повстанцев, вязали их, бросали на возы и отвозили к старостам.

Это восстание не выдвинуло таких представителей народа как Ян Килинский или Бартош Гловацкий из времен Костюшко, здесь объявился такой персонаж как Якуб Шеля. В Тарновском округе крестьянин Якуб Шеля со своим сыном Сташком собрал отряд, который начал громить шляхту. Между крестьянами распространялся слух, что австрийские власти платят за живого пана 5 гульденов, а за убитого – 10. “Тарновская резня” продолжалась с 19 до 22 февраля и охватила кроме Жешовского и Тарновского, также Бохенский, Ясельский, Ново-Сандецкий и Сяноцкий округа. В ее ходе пало около двух тысяч человек [24].

Волнения происходили и во Львове, но были подавлены, при чем были произведены многочисленные аресты. 25 февраля Теофиль Висневский пробовал поднять население на восстание, но безуспешно. Войска пришлось употребить лишь в западной Галиции, так как сюда вторглись из Кракова большие отряды повстанцев. Туда был послан генерал Бенедек, который 26 февраля разгромил повстанцев под Гдовом, а 3 марта австрийские войска вступили в Краков, куда прибыли также прусские и русские войска. Восстание было полностью подавлено.

Последовали дальнейшие аресты. Из арестованных были 31 июля 1847 года повешены во Львове Теофиль Висневский и Юзеф Капусцинский.

Последствием восстания стало падение Краковской республики, которая послужила главным прибежищем для эмиссаров эмиграции, готовивших восстание. Договором от 6 ноября 1846 года между Австрией, Пруссией и Россией территория Краковской республики была присоединена к Австрии.

Польская шляхта и интеллигенция прониклись ненавистью к австрийскому правительству. Поляки прямо обвиняли австрийских чиновников в подстрекательстве хлопов и кровопролитии. Особенно усилило эту ненависть то, что предводитель тарновской резни Якуб Шеля, переселившийся на Буковину, был награжден золотым крестом заслуги и купил имение [25].

 

Тогдашний губернатор Галиции эрцгерцог Фердинанд д’Эсте, который занимал эту должность с 1832 года, ушел в отставку. Его сменил барон Франц Криг фон Гохфельден, но и он вскоре ушел в отставку, а на должность губернатора Галиции был назначен граф Франц Стадион.

Если прежде австрийские власти в Галиции делали ставку на поляков, то после разгрома восстания 1846 года, поляки относились к австрийцам с нескрываемой ненавистью, и теперь, в случае обострения политической ситуации, власти Галиции могли найти поддержку только у русинов.

Митрополит Левицкий

Митрополит Михаил Левицкий

Митрополит Леви...
Вацлав Залесский

Вацлав Залесский

Вацлав Залесски...
Обложка сборника

Обложка сборника “Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego” 1833 г.

Обложка сборник...
Маркиан  Шашкевич

Маркиан Семенович Шашкевич

Маркиан Шашкев...
Иван Вагилевич

Иван Николаевич Вагилевич

Иван Вагилевич
Обложка сборника

Обложка сборника “Русалка Днестровая” 1837 г.

Обложка сборник...
Михаил  Погодин

Михаил Петрович Погодин

Михаил Погодин
Денис Зубрицкий

Денис Иванович Зубрицкий

Денис Зубрицкий
Обложка сочинения Д.Зубрицкого

Обложка сочинения Д.Зубрицкого “Критико-историческая повЪсть временныхъ лЪтъ Червоной или Галицкой Руси”

Обложка сочинен...
Якуб Шеля

Якуб Шеля

Якуб Шеля
Эрцгерцог д’Эсте

Эрцгерцог Фердинанд д’Эсте

Эрцгерцог д’Эст...
Герб Австрийской империи

Герб Австрийской империи 1846 г.

Герб Австрийско...

Примечания:

1. Lewicki J. Ruch Rusinow w Galicji w pierwszej polowie wieku panowania Austrji (1772-1820). Lwow, 1879, s.18.

2. Lewicki J. Ruch Rusinow.., s.24.

3. Головацкiй Я.Ф. О первомъ литературно-умственномъ движенiи русиновъ въ Галицiи со временъ Австрiйского владЪнiя въ той землЪ. Львовъ, 1865, с.32.

4. Lewicki J. Ruch Rusinow.., s.25.

5. Головацкiй Я.Ф. О первомъ литературно-умственномъ движенiи.., с.32-33.

6. Lewicki J. Ruch Rusinow.., s.26.

7. Исторiя Прикарпатской Руси новЪйшихъ временъ. Львовъ, 1902, с.37.

8. Желеховскiй Ю.В. Iоаннъ СнЪгурскiй, его жизнь и дЪятельность въ Галицкой Руси. Львовъ, 1894, с.109.

9. Галицкая Русь въ европейской политицЪ. Изданiе редакцiи “Нового Пролома”. Львовъ, 1886, с.58.

10. Желеховскiй Ю.В. Iоаннъ СнЪгурскiй.., с.104.

11. Галицкая Русь въ европейской политицЪ, с.58.

12. Галицкая Русь въ европейской политицЪ, с.59.

13. Желеховскiй Ю.В. Iоаннъ СнЪгурскiй.., с.106-107.

14. Записки Наукового Товариства iм.Шевченка, т.LXXXI. 1908, кн.1, с.135-144.

15. Записки НТШ, т.LXXXI, кн.1, с.144.

16. Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego. Z muzyka instrumentowana przez Karola Lipinskiego. Zebral i wydal Waclaw z Oleska, we Lwowie, nakladem Franciszka Pillera, 1833, s.XII-XIII.

17. Piesni polskie i ruskie.., s.XLIX.

18. Русалка ДнЪстровая. Ruthenische Volks-Lieder, у БудимЪ, 1837, с.V.

19. Русалка ДнЪстровая, с.61-64.

20. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.I, с.200.

21. Мончаловскiй О.А. Литературное и политическое украинофильство. Львовъ, 1898, с.33-35.

22. Письма къ М.П.Погодину изъ славянскихъ земель (1835-1861). Выпускъ III. Москва, 1880, с.622-623.

23. Письма къ М.П.Погодину.., вып.III, с.627.

24. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.I, с.160.

25. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.I, с.163.

(Продолжение следует)

(Предыдущая глава)