• PDF

Галицкая Русь (1772 – 1914)

Глава 12. Польское восстание 1863 г. Хлопоманы. Валуевский циркуляр

Леонид СОКОЛОВ

В конце 1850-х – начале 1860-х годов польская эмиграция во Франции приступила к подготовке нового восстания против России. В Париже было организовано так называемое “бюро”, имевшее своей задачей оказывать влияние на европейские правительства, парламенты и прессу, пробуждая в Европе сочувствие к польскому делу. В последние годы жизни князя Адама Чарторыйского, который умер в 1861 году, руководящую роль в деятельности парижского центра польской консервативной эмиграции играл Владислав Чарторыйский, сын князя Адама.

На что рассчитывали поляки, готовившие восстание, уже имея печальный опыт восстаний 1830–1831 и 1846 годов? Их мог вдохновлять пример Гарибальди, который с малочисленными отрядами добровольцев одерживал победы над превосходящими силами регулярных войск. Надеялись поляки на помощь Франции. Наполеон III неоднократно высказывал свое сочувствие стремлениям поляков и представлял воссоздание независимой Польши задачей своей политики. Кроме того, в России приступили тогда к реформам, и такого рода преобразования могли сопровождаться внутренней нестабильностью государства.

Польская революционная партия полагала, что в сложившихся условиях восстание может иметь успех, и по ее инициативе в конце 1860 года в Варшаве и других польских городах начались уличные беспорядки. Помня о событиях 1846 года, стоявшие во главе национального движения шляхта и духовенство, уже не пытались поднимать на борьбу польских крестьян, а видели движущую силу будущего восстания в жителях городов и местечек.

Русское правительство решило предупредить восстание посредством уступок полякам в школьной, вероисповедной и административной областях. Королевство Польское должно было получить автономное управление с Государственным советом и окружными советами, избираемыми населением. Была создана комиссия просвещения и духовных дел во главе с польским аристократом Александром Велепольским – сторонником соглашения с царским правительством.

Несмотря на это, волнения не прекращались, и 14 октября 1861 года Королевство Польское было объявлено на осадном положении. По совету Велепольского правительство не отказалось ввести в Королевстве Польском автономные учреждения. Выполнение этой задачи было возложено на брата императора великого князя Константина, назначенного в июне 1862 года наместником. Велепольский был назначен начальником гражданской администрации и вице-председателем Государственного совета Королевства Польского.

Однако виднейшие представители польской шляхты составили послание к императору, в котором признавали автономные учреждения неудовлетворительными, требовали созыва национального представительства (сейма) и присоединения к Конгрессовой Польше территорий, принадлежавших Речи Посполитой до 1772 года. Это последнее требование было для русского правительства совершенно неприемлемым.

 

Со времен Крымской войны Конгрессовая Польша не знала рекрутских наборов. Чтобы избавить Варшаву и другие города от молодых людей, принимавших активное участие в беспорядках, Велепольский предложил призвать в армию городскую молодежь. Его предложение было принято, и в январе 1863 года начался рекрутский набор по заранее составленным спискам. Это грозило лишить предстоящее восстание наиболее деятельных кадров. О намеченном призыве знали в Варшаве, и многие молодые люди заблаговременно бежали в леса, где они собирались в отряды, создаваемые Национальным комитетом, образованным в польской столице. Опираясь на эти отряды, Национальный комитет в ночь с 22 на 23 января 1863 года объявил о начале вооруженного восстания.

Рекрутский набор, начатый по инициативе Велепольского, привел к тому, что восстание началось досрочно, когда парижское бюро, руководившее его подготовкой, еще не завершило дипломатических и военных приготовлений. План восстания не был разработан. Вследствие этого в руководстве восстанием возник хаос. Кроме парижского бюро, которое фактически утратило все нити управления, образовались также революционный комитет в Варшаве; правительство во Львове, в состав которого входили Адам Сапега, Францишек Смолька, Флориан Земялковский и Александр Дзедушицкий; правительство Потоцкого и Манна в Кракове. Правительства Сапеги и Потоцкого не имели сообщения с парижским бюро и принимали решения по собственному усмотрению, поэтому отдельные отряды повстанцев действовали без плана и не имели успеха.

 

Чтобы прекратить хаос и подчинить повстанцев единому руководству, варшавский комитет, провозгласивший себя национальным правительством, назначил диктатором Людвика Мерославского, но его отряд был разбит и он отступил в Пруссию. Тогда 10 марта объявил себя диктатором Лянгевич, но уже 19 марта он также был разбит, перешел на территорию Австрии и был там интернирован.

 

В Галиции, как упоминалось, действовали два польских правительства, которые занимались сбором денежных средств и отправкой отрядов добровольцев на театр военных действий. Австрийские власти знали о деятельности повстанческих организаций на своей территории, но смотрели на это сквозь пальцы, заботясь лишь о том, чтобы руководство этими организациями находилось в руках шляхты, ибо они не доверяли польской демократической партии, призывавшей к войне одновременно против России, Австрии и Пруссии. В целом Галиция дала восстанию около 8 тысяч вооруженных людей [1].

 

Готовя восстание, его руководители рассчитывали на помощь иностранных государств, прежде всего Франции. 4 февраля 1863 года вопрос о польском восстании стал предметом обсуждения в законодательном собрании в Париже, но французское правительство сделало вид, что оно никакого отношения к польскому движению не имеет. Пруссия заключила с Россией конвенцию о совместных действиях против польских повстанцев.

 

Правительство России приступило к подавлению восстания. Напрасно варшавский Национальный комитет старался поддерживать неравную борьбу с Россией. Уже к лету 1863 года стало очевидно, что восстание обречено, но повстанцы не желали сложить оружие, отдельные их действия продолжались до 1864 года.

Повстанцы прибегли к методам террора, что вызвало в Европе отрицательное отношение к польскому движению даже в кругах, ему симпатизировавших. В Конгрессовой Польше, Литве, Волыни и Галиции были созданы отряды тайных агентов (жандармы народовые), которые тайно убивали каждого, кто противодействовал восстанию или только был заподозрен в этом.

В Галиции был таким образом осенью 1863 года убит советник краевого суда Кучинский, вся вина которого состояла в том, что он вел следствие по делу повстанцев, доставленных ему полицией.

Когда события приняли такой оборот, австрийские власти, вначале благосклонные к польскому восстанию, изменили свое отношение к нему. Еще в августе 1863 года руководитель львовского комитета князь Адам Сапега был арестован и заключен в тюрьму, из которой ему, однако, удалось бежать 18 февраля 1864 года.

24 февраля 1864 года австрийское правительство объявило Галицию на осадном положении, приказало разоружить всех находившихся в этой провинции повстанцев и не допускать организации новых отрядов. Осадное положение в Галиции сохранялось до 18 апреля 1865 года [2].

 

***

В 1850-х годах среди польской студенческой молодежи Киевского университета образовалась группа так называемых “хлопоманов”. Польское общество смотрело на правобережную Украину как на составную часть исторической Польши, часть, которая должна снова войти в состав возрожденного польского государства.

Движение “хлопоманов” было разновидностью политического украинофильства. “Хлопоманы” стремились приобрести доверие и сочувствие к польскому делу среди крестьянской массы на Украине, обещая ей в своих брошюрах и прокламациях, напечатанных по-украински, свободу в будущей возрожденной Польше.

В группу “хлопоманов” в начале 60-х годов входили, в частности, Владимир Антонович, Борис Познанский, Тадеуш Рыльский, Константин Михальчук, Павел Свенцицкий, Вицентий Василевский, Антон Юрьевич, Готфрид Пшедпелзский, Каллист Баковецкий и др.

Однако в своих надеждах привлечь на сторону поляков крестьян правобережной Украины “хлопоманы” жестоко ошибались.

Как говорил Б.Познанский:

«…против поляков, против их культуры на Правобережье, их политических идеалов “стоял украинский селянин в его закостенелом историческом типе, с укрытой злобой против своих панов – поляков, с верой в существование правды, воплощенной в далеком образе “белого царя”. Только на него возлагал свои надежды украинский селянин, только от него ожидал себе желанной воли”».

[«…супроти полякiв, супроти їхньої культури на Правобережжу, їхнiх полiтичних iдеалiв “стояв український селянин в його закостенiлому iсторичному типi, з укритою злобою проти своїх панiв-полякiв, з вiрою в iснування правди, уособленої в далекому образi “бiлого царя”. Тiльки на нього покладав свою надiю український селянин, тiльки вiд нього сподiвався собi бажаної волi”»] [3].

 

Когда среди польской студенческой молодежи в Киеве началась подготовка восстания, среди “хлопоманов” возникли разногласия. Считая, что восстание готовится под старыми недемократическими лозунгами, человек пятнадцать во главе с В.Антоновичем вышли из польской организации [4].

В дальнейшем судьбы “хлопоманов” сложились по-разному. Самые отважные приняли участие в восстании. Одни из них, как Г.Пшедпелзский, погибли, другие, как В.Василевский и А.Юрьевич поплатились тюрьмой и каторгой, третьи эмигрировали, как например, П.Свенцицкий, который поселился во Львове, где стал активным пропагандистом политического украинофильства.

В.Антонович, своевременно отмежевавшийся от повстанцев, сделал карьеру в России, стал профессором, а в 1878 году возглавил кафедру русской истории в Киевском университете.

 

***

Польское восстание 1863 года стало причиной изменения отношения русского правительства к украинофильству. В первой половине XIX века в России проявления украинофильства в культурной и языковой сфере не подвергались преследованиям со стороны правительства. Публиковались произведения И.Котляревского, Г.Квитки-Основьяненко, Т.Шевченко (первое издание “Кобзаря” вышло в Петербурге в 1840 году). Но деятельность тайных политических обществ власти пресекали независимо от их национальной окраски. Именно за принадлежность к такому обществу были подвергнуты арестам и ссылке члены Кирилло-Мефодиевского братства, в том числе и Т.Шевченко.

 

Первые годы царствования императора Александра II были отмечены оживлением украинофильского движения в России.

Вернувшиеся из ссылки участники Кирилло-Мефодиевского братства – Т.Шевченко, П.Кулиш, В.Белозерский, поселились в Петербурге, где была открыта типография и началось издание украинских книг.

С 1859 года стали вводить воскресные школы для народа, в которых обучение велось на простонародном наречии. Для этого были изданы учебники: “Граматка” Кулиша (1857), “Букварь” Шевченко (1861), “Арихметика або щотниця” Мороза (1862). В Петербурге печатались дешевые издания отдельных сочинений Шевченко и других украинских писателей, предназначенные для народа, так называемые “метелики”.

 

В 1861 году в Петербурге начал выходить ежемесячник “Основа”, имевший подзаголовок: “Южно-русский литературно-ученый вестник” [“Южно-русскiй литературно-ученый вЪстникъ”]. Журнал “Основа” стал главным органом украинофильского движения. Редактировал “Основу” В.Белозерский, активно сотрудничали с ней Н.Костомаров и П.Кулиш, бывшие члены Кирилло-Мефодиевского братства. И если в 1862 году выпуск “Основы” прекратился, то причиной этого был не запрет, а недостаток подписчиков.

В статье “Южнорусская литература”, помещенной в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, которую написал, кстати, Иван Франко, о журнале “Основа” говорилось:

«…Когда в 1861 г. украинцы начали издание собственного журнала “Основа”, он стал развивать не широкую и свободолюбивую программу Кирилло-Мефодиевского братства, а довольно тесную и для прогрессивных украинцев мало в то время интересную программу национального обособления Украйны, без сведения счетов с назревшими в ту пору жгучими вопросами русской общественной жизни. Научный дилетантизм и политическое доктринерство Кулиша, были, кажется, главной помехой успеху журнала; Шевченко, авторитет которого мог служить противовесом Кулишу, умер в самом начале предприятия (в феврале 1861 г.), Костомаров не мог сладить с Кулишем – и вот, журнал, на который вся Южная Русь возлагала большие надежды и который дал действительно много ценного, после двухлетнего существования прекратился не от злоключений, а от истощения сил, как раз в ту пору, когда против украинского литературного и общественного движения собирались грозные тучи» [5].

 

В то же время за границей в кругах польских эмигрантов, где велась работа по подготовке восстания против России, также проявляли интерес к украинофильству, причем с вполне определенными политическими целями. Поляки видели в развитии украинофильства средство для ослабления и разрушения русского единства, и поэтому старались отделить малороссов от великороссов, посеять между ними неприязнь и вражду.

О том, какова цель разделения малороссов и великороссов, откровенно заявил впоследствии в своем политическом завещании один из руководителей польского восстания 1863 года генерал Мерославский:

«Бросим горящие факелы и бомбы за Днепр и Дон, в самое сердце Руси; разбудим ненависть и споры среди русского народа. Русские сами будут рвать себя своими же когтями, а мы тем временем будем расти и крепнуть».

[«Rzucmy gorejace pochodnie i bomby za Dniepr i Don, w samo serce Rusi; wzniecmy niezgode i nienawisc wsrod ruskiego narodu. Rusini sami swoimi pazurami szarpac sie beda, a my tymczasem wzrosniemy i wzmocnimy sia»] [6].

Как уже упоминалось, Францишек Духинский разработал целую “теорию” о неславянском происхождении “москалей”, малороссы же, по его мнению, были восточными поляками, что оправдывало польские претензии на малорусские земли.

 

В качестве аргумента для обоснования национальной отдельности малороссов от великороссов активно использовались и языковые различия между ними.

В австрийской Галиции, где поляки занимали господствующее положение, они на практике принимали меры к тому, чтобы сделать язык галицких русинов как можно менее похожим на общерусский. В 1859 году была предпринята попытка перевода галицко-русской письменности на латинский алфавит.

Очевидно, что все эти враждебные происки не являлись тайной для российского правительства, и вызывали, в свою очередь, ответные меры с его стороны.

В 1859 году было сделано распоряжение по цензурному ведомству, чтобы  «сочинения на малороссийском наречии, писанные собственно для распространения их между простым народом, печатались не иначе, как русскими буквами, и чтобы подобные народные книги, напечатанные за границею польским шрифтом, не были допускаемы ко ввозу в Россию» [7].

14 июня 1862 года были обнародованы “Временные правила по цензуре”, имевшие два неопубликованных тогда “приложения”. В одном из них содержались распоряжения относительно статей и сочинений о западных губерниях:

«В виду нынешних усилий польской пропаганды к распространению польско-национального влияния на менее образованные классы населения западного края Империи и к возбуждению в них вражды против правительства, цензура должна с особенным вниманием рассматривать сочинения и статьи, в которых развивают такое влияние, и вникать как в сущность их, так и в наружную форму. [...]  и не дозволять применения польского алфавита к русскому языку или печатать русские или малороссийские статьи и сочинения латинско-польскими буквами, тем более, что и ввоз из-за границы сочинений на малороссийском наречии, напечатанных польскими буквами, положительно запрещен» [8].

В январе 1863 года вспыхнуло польское восстание. Угроза, нависшая над страной, изменила в российском обществе благосклонное до тех пор отношение к украинофильству. Например, редактор газеты “Московские Ведомости” Михаил Никифорович Катков, который еще недавно собирал средства для украинских изданий, теперь, видя как украинофильство используется в качестве орудия польской политики, направленной против России, выступил с предостережением по адресу украинофилов. Он писал:

«Года два или три тому назад вдруг почему-то разыгралось украинофильство. [... Оно разыгралось именно в ту самую пору, когда принялась действовать иезуитская интрига по правилам известного польского катехизиса.

...Мы далеки от мысли бросать тень подозрения на намерения наших украйнофилов. Мы вполне понимаем, что большинство этих людей не отдают себе отчета в своих стремлениях... Но не пора ли этим украйнофилам понять, что они делают нечистое дело, что они служат орудием самой враждебной и темной интриги, что их обманывают, что их дурачат?» [9].

 

В самой же Южной России, где общественность лучше ориентировалась в ситуации, еще до начала польского восстания появлялись публикации, предостерегавшие о коварных замыслах, вынашиваемых поляками.

Издававшийся в Киеве историко-литературный журнал “Вестник Юго-Западной и Западной России” [“ВЪстникъ Юго-Западной и Западной Россiи”] писал в 1862 году:

«...Старинным благожелателям России (так здесь иронично названы поляки. – Л.С.хотелось бы во что бы то ни стало ослабить ее могущество, поразить и втянуть в свои сети южную и юго-западную Русь и вот снова искусно пускается в ход мысль между нами малороссиянами, проникнутая по-видимому самым бескорыстным ей желанием добра: к чему единство с Россиею? Как будто вы не можете употреблять только свой малороссийский язык и образовать самостоятельное государство? Самая коварная злоба в этих змеиных нашептываниях так очевидна, что при малейшей доле проницательности можно бы понять ее, потому что к чему же иному они вели бы, как не к взаимному поражению сил самой же России, а затем, к окончательному ослаблению и поражению и южной Руси, как вполне бессильной без связи с целою русскою землею? И однако же некоторые пустые головы сами не зная того, кем они втянуты в сети, готовы вторить об отдельности южной Руси, издеваться над образованнейшим из всех славянских языков языком русским, восставать против церкви и духовенства, т.е. сами же готовы подкапывать под собою те крепкие основы, на которых стоят, и без которых они неминуемо должны рухнуть к неописанному удовольствию своих же гг.благожелателей и сделаться их же жертвою. И так не книги, не книги малороссийские, а эти слепые усилия навязать нам вражду к великорусскому племени, к церкви, к духовенству, к правительству, т.е., к тем элементам, без которых наш народ не избег бы снова латино-польского ига, заставляет нас же малороссов негодовать на некоторых любителей малорусского языка, сознательно или даже и бессознательно превращающихся в сильные орудия давних врагов южной Руси» [10].

***

Летом 1863 года, когда польское восстание было в самом разгаре, российское правительство отреагировало на предупреждения об угрозе украинского сепаратизма, в результате чего министр внутренних дел Петр Александрович Валуев направил министру народного просвещения Александру Васильевичу Головнину документ: “Отношение министра внутренних дел к министру народного просвещения от 18 июля, сделанное по Высочайшему повелению”. Документ этот более известен как Валуевский циркуляр. Вот его полный текст:

 

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы. Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличавшихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели в виду лишь образованные классы Южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, за издание книг для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т.п. В числе подобных деятелей находилось множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.

В С.-Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южно-русском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в С.-Петербургский цензурный комитет. Не малое число таких же книг представляется и в киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками, так называемый, украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии.

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков. Наконец, и киевский генерал-губернатор находит опасным и вредным выпуск в свет рассматриваемого ныне духовною цензурою перевода на малороссийский язык Нового Завета.

Принимая во внимание, с одной стороны, настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями, а с другой стороны имея в виду, что вопрос об обучении грамотности на местных наречиях не получил еще окончательного разрешения в законодательном порядке, министр внутренних дел признал необходимым, впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором св.синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще назначаемых для первоначального чтения народа, приостановиться. О распоряжении этом было повергаемо на Высочайшее Государя Императора воззрение и Его Величеству благоугодно было удостоить оное монаршего одобрения» [11].

 

Текст этого документа следовало привести полностью, потому что современные украинские пропагандисты, ссылаясь на циркуляр 1863 года, утверждают, что он запрещал украинский язык, при этом обязательно добавляют, что министр внутренних дел Петр Валуев мотивировал издание этого циркуляра тем, что “никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может”.

Однако каждому, кто ознакомился с полным текстом данного документа, становится ясно:

во-первых, что запрет относился к выпуску религиозной, научно-популярной литературы и учебников, но не распространялся на художественную литературу, чего, кстати, не отрицают и отдельные украинские историки. Заявления о “запрете языка”, о “полном запрете украинского слова”, которыми пестрят пропагандистские издания, представляют собой явную ложь, рассчитанную на самого малообразованного потребителя;

во-вторых, что распоряжение о вышеуказанных цензурных ограничениях было вызвано конкретными причинами, – польским восстанием и использованием поляками украинофильства в своих политических целях;

в-третьих, что украинские авторы совершают здесь элементарный подлог, выдавая слова: “...не было, нет и быть не может...” за личное мнение самого министра П.А.Валуева, в то время как он лишь только констатировал, что это весьма основательно доказывает “большинство малороссиян”.

 

Тогда в Южной России даже простой народ, говоривший на местном наречии, не считал литературный общерусский язык чужим, иностранным языком, а воспринимал его просто как язык образованных людей. Имевшие место попытки произносить церковные проповеди на малороссийском наречии не встречали одобрения у крестьян.

Иван Кулжинский в своей брошюре “О зарождающейся так называемой малороссийской литературе” [“О зараждающейся такъ называемой малороссiйской литературЪ”] описывает один из таких случаев и отмечает:  «Простолюдины обиделись таким оборотом проповеди, многие тотчас вышли из церкви, а другие начали шушукаться между собой и переглядываться. Потом хотели было жаловаться архиерею на священника за то, что он посмеялся над ними в церкви и заговорил до них такою мовою как они в шинке лаются меж собою» [12].

Тот же автор подчеркивал:

«...Повторяем: малороссийское наречие есть тот же общерусский язык, только испорченный в то время, как Малороссия стенала под игом Польши. Со времени возвращения Малороссии и сплочения в одно целое с прочею Россией, малороссийское наречие начало очищаться от проказы полонизмов и с каждым днем более и более сближаться с родным своим русским языком» [13].

 

Амвросий Добротворский из Нежина писал в феврале 1863 года, обращаясь к украинофилам:

«...Местные внимательные наблюдения сказали бы вам совсем другое. Они убедили бы вас, между прочим, что нашему малороссу простолюдину гораздо понятнее общерусский наш язык, нежели сочиняемый вами книжный украинский. Причина в том, что первый есть язык естественный, временем выработанный, а потому язык живой, до известной степени чистый, общеупотребительный и современный; а ваш книжный украинский – есть язык или совершенно искусственный, или слишком местный, (полтавский, черниговский), значительною долею слов и оборотов своих давным-давно устаревший и следовательно свое время отживший... “Основа” очень кстати к каждой книжке своей прилагает объяснение неудобопонятных южнорусских слов. Без этого словаря, действительно, не понять бы малороссийских сочинений, помещаемых в “Основе”, не только великороссу, но и малороссу» [14].

 

Вот на такие и им подобные высказывания самих же малороссиян и ссылался министр П.А.Валуев. Но здесь допустимо возражение, что эти публикации, проходившие российскую цензуру, могли и не отражать истинного положения дел, их авторы могли быть людьми, предубежденно настроенными по отношению к украинофильству, и П.А.Валуев опирался на мнение не большинства, а лишь незначительной группы, взгляды которой совпадали с его собственными. Поэтому обратимся к произведениям известного украинофила, историка и публициста XIX века Михаила Драгоманова, в которых он говорит о состоянии украинского языка и литературы в описываемый нами период, а также о распоряжении министра П.А.Валуева 1863 года. Работы эти были опубликованы за пределами России и, естественно, что российская цензура никакого воздействия на них не оказывала. Для М.Драгоманова события 60-х годов XIX века не являлись предметом исторического исследования. Он сам был их современником и непосредственным очевидцем.

 

В своей работе “Австро-руськi спомини (1867-1877)” (спомини – воспоминания) М.Драгоманов писал, что просматривая тогда литературу, посвященную делу народной школы на Украине, он ознакомился со всеми спорами про права украинской литературы вообще, и убедился, что все дело поставлено в России фальшиво собственно потому, что оно перенесено с почвы обще-культурной на национальную. Одни говорили, что украинцы это особая нация и поэтому должны иметь право на особую литературу; другие говорили, что украинцы вовсе не нация, а разве что  «провинциальная разновидность» [«провiнцiяльна одмiна»], и поэтому никакого права на особую литературу, тем более на официальную, не имеют. Было и среднее мнение, которое высказывали московские славянофилы (Вл.Ламанский, Ив.Аксаков), что украинцы могут иметь литературу элементарную, для “домашнего обихода”, но на эту формулу нападали и русские государственники (как Катков), и украинофилы, как Кулиш. Далее М.Драгоманов заключал:

 

«…Прочитав эти споры, а также сведя сумму того, о чем действительно писали по-украински сами украинофилы (сам Шевченко писал даже свой дневник по-русски), я вывел, что напрасно было и спорить о правах украинский литературы при той малой силе, которую она показала, и что на то время рамки “домашнего обихода” были для нее скорее слишком широкими, чем слишком узкими».

[«…Прочитавши цi спори, а також звiвши суму того, про що дiйсно писали по украйiнському самi украйiнофiли (сам Шевченко писав навiть свiй дневник по россiйському), я вивiв, що даремно було й споритись про  права украйiнськоi лiтератури при тiй малiй  силi,  яку вона показала, та що на той час рямки “домашняго обихода” були для неi скорше за широкi, нiж за вузькi»] [15].

 

Сами украинофилы обычно пользовались общерусским языком, а к простонародному наречию стали обращаться в своих художественных произведениях, посвященных народной жизни, на рубеже XVIII–XIX веков. Начало этому положил Котляревский.

В своей книге “Чудацькi думки” М.Драгоманов отмечал:

«...тогда наши Котляревские начали писать нашим простым языком. Но ведь и они не думали, что создают особую от русской национальную литературу и не имели претензии видеть язык последней в школах, по крайней мере в высших, в судах и т.п.».

[«…тодi нашi Котляревскi почали писати нашою простою мовою. Алеж i вони не думали, що творять осiбну вiд росiйскоi нацiональну лiтературу й не мали претензii бачити мову остатньоi в школах по крайнiй мiрi в висших, в судах i т.п.»] [16].

 

«Тенденции провести язык украинский в школы, суды и т.д. начали брать себе в головы только небольшие украинофильские кружки с 40-вых годов под влиянием мыслей западно-славянских национальных движений».

[«Тенденцii провести мову украйiнску в школи, суди i т.д. почали забирати собi в голови тiлько невеличкi украйiнофiльскi кружки з 40-вих рокiв пiд впливом думок захiдно славянских нацiональних рухiв»] [17].

 

Научные же труды украинофилы писали на общерусском языке и это было вполне обычным явлением и до издания всяких запретительных указов.

Замечая, что запрет 1863 года не исключал возможности печатать по-украински не только беллетристику, но и научные труды, а запрещал только духовную и научно-популярную литературу, Драгоманов спрашивал:  «Почему же ни один украинский ученый не издал научного труда за те времена?» [«Чомуж нi один украiнский учений не видав наукового дiла за тi часи?»].  Далее, закон о печати 1865 г. давал всякому возможность обойти предварительную цензуру, печатая в Петербурге и Москве книги в 10 листов, и несколько лет этот закон добросовестно исполнялся.  «Почему ни один украинский писатель не попробовал воспользоваться тем законом…?» [«Чому нi один украiнский письменник не попробував скористуватись тим законом...?»] [18].

 

При оценке циркуляра 1863 года следует рассматривать его не изолированно, и тем более не с применением норм нынешнего дня, а в историческом контексте того времени, когда он был издан. В своей работе “Чудацькі думки” М.Драгоманов приводит примеры из практики передовых европейских стран и показывает, что действия российского правительства в языковой сфере не являлись чем-то исключительным, а были для того времени явлением вполне обычным. Россия лишь только следовала примеру Европы.

К тому же до 60-х годов XIX века политика централизации имела в России не национальный, а государственный характер. Централизм национальный проявился впервые только после 1863 года, но и это проявление имело свою конкретную причину – польское восстание.

 

«…И после Екатерины II централизм в России был более государственным, нежели национальным, аж до самых 1863-1866 гг. В первый раз проявился решительно централизм национальный в России после польского восстания 1863 г., когда Катков произнес характерные слова: почему мы не должны и не можем делать то в Польше, что Франция делает в Эльзасе, а Пруссия в Познани?

В словах этих ясно видно, что обрусение не является системой, которая вытекает из духа национального Великорусов, или из специально российской государственной почвы, а есть по крайней мере в значительной части, наследованием определенной фазы всеевропейской государственной политики».

[«…I пiсля Катерини II централiзм у Росii був бiльше державним, нiж нацiональним, аж до самих 1863-1866 рр. В перший раз проявив ся рiшучо централiзм нацiональний у Росii пiсля польского повстаня 1863 р. коли Катков виголосив характернi слова:  чому ми не мусимо й не можемо робити того в Польщi, що Францiя робить в Альзасi, а Прусiя в Познанi?

В словах сих ясно видно, що  обрусенiе не є система, котра витека з духу нацiонального Великорусiв, або зi спецiально росiйского державного грунту, а є, по крайнiй мiрi на добру частину, наслiдуванєм певноi фази всеевропейскоi державноi полiтики»] [19].

 

М.Драгоманов повторяет:  «Только с 1863 г. правительство российское бросилось враждебно на всякую украинскую тенденцию». [«Тiлько з 1863 р. уряд росiйский кинув ся вороже на всяку украйiнску тенденцiю»].  И далее говорит:

«Только же надо сказать, что решительной оппозиции, даже осуждения правительство не вызвало в среде интеллигенции на Украине».

[«Тiлькож треба сказати, що рiшучоi опозицii, навiть осуду уряд не визвав серед загалу iнтелiгенцii на Украйiнi»] [20].

И причина этого заключалась в том, что идея национального единства всей Руси не была навязана сверху правительством, а глубоко коренилась в народном сознании украинцев (малороссов), и поэтому сравнивать отношение к русской национальной идее украинцев и, например, поляков, было неуместным.

 

М.Драгоманов, сам будучи украинофилом, понимал, что навлечет на себя гнев и обвинения в предательстве:  «Пусть я стану своего рода “проклятой Мазепой” для определенного сорта украинских национальников…» [«Нехай я стану свого рода “проклятою Мазепою” для певного сорту украйiнских нацiональникiв…»] [21].  Но тем не менее счел необходимым обратить внимание украинофилов на то, что приравнивание “обрусения”, например, Польши к “обрусению” Украины совершенно безосновательно. Пусть бы даже наука признала, что украинская национальность не только такая же отдельная от “московской” как польская, но как немецкая или даже финская, то из этого все-таки не выйдет, что “обрусение” Украины все равно, что “обрусение” Польши. В Польше национальная отдельность и право на автономию чувствуется не в ученых кабинетах, а всюду в жизни и проявляется всякими способами среди польских мужиков, как и среди панов и литераторов.

 

«…На Украине не так. Даже запрет 1863 г. препятствовал, например, Костомарову печатать в России по-украински Библию и популярно-педагогические книжки, но не запрещал ему печатать по-украински “Богдана Хмельницкого”, “Мазепу” и т.д. Почему же он писал их по-московскому? Почему пишут по-московскому научные сочинения все теперешние украинские ученые, даже патентованные украинофилы? Почему сам Шевченко писал по-московскому повести или даже интимный Дневникъ? Очевидно потому, что все те интеллигентные Украинцы совсем не так ощущают свою отдельность от Москалей как, например, Поляки.

Какой же резон мы имеем кричать, что “зажерна Москва”  выгнала наш язык из учреждений, гимназий, университетов и т.п. заведений, в которых народного украинского языка никогда и не было, или которых самих не было на Украине во времена автономии...?»

[«…На Украйiнi не так. Навiть заборона 1863 р. перешкоджала напр. Костомарову печатати в Росii по украйiнскому Бiблiю та популярно педагогiчнi книжки, але не забороняла єму печатати по украйiнскому Богдана Хмельницкого, Мазепи й т.i. Чогож вiн писав йiх по московскому. Чому пишуть по московскому науковi твори всi теперiшнi украйiнскi вченi, навiть патентованi украйiнофiли? Чого сам Шевченко писав по московскому повiсти або навiть iнтимний  Дневникъ?  Очевидно того, що всi тi iнтелiгентнi Украйiнцi зовсiм не так почувають свою вiдрубнiсть вiд Москалiв як напр. Поляки.

Який же резон ми маємо кричати, що “зажерна Москва”  вигнала нашу мову з урядiв, гiмназiй, унiверситетiв i т.i. закладiв, в котрих украйiнска народна мова нiколи й не була або котрих самих не було на Украйiнi за часи автономii...?»] [22].

 

Итак, М.Драгоманов признавал, что украинцы (малороссы) не сознавали своей отдельности от великороссов в той степени, как это имело место по отношению к другим народам; признавал, что общерусский литературный язык не рассматривался тогда украинскими интеллигентами и даже убежденными украинофилами как чужой, иностранный язык, что сами украинофилы при написании своих произведений более охотно пользовались общерусским языком, чем языком украинским, который они же и создавали.

Так следует ли удивляться и возмущаться по поводу приведенных царским министром Петром Валуевым слов, если справедливость мнения “большинства малороссиян”, на которое он ссылался, “весьма основательно доказывал” один из наиболее авторитетных украинофильских деятелей Михаил Драгоманов.

В уже упомянутой статье “Южнорусская литература”, Иван Франко так писал о причинах и последствиях ограничительных мер, принятых правительством России против украинофильства:

«…Разные доносы и последовавшее затем польское восстание 1863 г. заставили правительство, из опасения “сепаратизма”, запретить употребление украинского языка в народных школах, прекратить печатание украинских учебников и даже прибегнуть к арестам и ссылкам. Потерпели на этот раз Конисский, П.Чубинский и еще некоторые, сосланные в Архангельск, Вологду и т.п. Это было началом второго антракта в истории украинской литературы, длившегося почти до 1870 г. Что сравнительно не очень грозные мероприятия правительства против украйнофилов могли вызвать такой застой, какой мы видим в украинской литературе 1863–1870 гг. – это можно объяснить только слабохарактерностью вожаков движения и недостаточной разработкой основных его идей» [23].

 

Следовательно, и Иван Франко признавал, что причиной, побудившей правительство принять вышеперечисленные меры, было польское восстание 1863 года и опасение сепаратизма. Причем в тексте И.Франко слово “сепаратизма” взято в кавычки, как будто речь шла о чем-то несерьезном.

Конечно, само по себе украинофильство в то время никакой политической силы не представляло, и некоторые российские газеты подшучивали над “Московскими Ведомостями” М.Каткова, который предупреждал о кроющейся в украинофильстве опасности:  «...у страха глаза велики, говорят они; украинофильство такая ничтожная партия, что над ними можно разве только смеяться...». Однако силы, стоявшие за украинофильством и стремившиеся использовать его в своих интересах, были вполне реальными и опасными. Поэтому М.Катков, отвечая на адресованные “Московским Ведомостям” упреки в “преследовании украинофилов”, писал:

«Пусть нас считают алармистами [...], но не перестанем указывать на опасность, хотя бы только еще зарождающуюся; мы лучше хотим быть похожи на того моряка, который, заметив на небе черное пятнышко, принимает меры против бури, нежели на того, который начинает убирать парус, когда налетел шквал» [24].

 

Таким образом, после ознакомления с общей политической ситуацией, сложившейся в России в начале 60-х годов XIX века, а также с содержанием документа, направленного министром внутренних дел Петром Валуевым министру народного просвещения Александру Головнину в июле 1863 года, становится вполне очевидным, почему украинские историки так упорно избегают приводить его текст в полном объеме.

Сделав это, им пришлось бы признавать, что появление циркуляра 1863 года было обусловлено не какой-то органической враждебностью российского правительства к украинофильству, а тем, что украинофильство использовалось поляками как политическое орудие в борьбе против России; и что стремление поляков употребить в своих целях языковые различия между жителями Малороссии и Великороссии, встречало решительное неприятие со стороны большинства самих же малороссиян.

Конечно, если бы такие выводы не соответствовали действительности, украинские историки имели бы возможность их аргументированно опровергнуть, не прибегая к умолчаниям и подтасовкам. Но прекрасно понимая, что сделать это они не в состоянии, что П.А.Валуев по существу был прав, и при объективном рассмотрении вопроса желаемого пропагандистского эффекта достичь не удастся, упомянутые историки не нашли ничего лучшего, как скрыть содержание этого документа и извратить смысл слов министра П.А.Валуева. Политическая целесообразность взяла верх над научной добросовестностью.

Князь Чарторыйский

Князь Владислав Чарторыйский

Князь Чарторыйс...
Мерославский

Людвик Мерославский

Мерославский
Антонович

Владимир Антонович

Антонович
Рыльский

Тадей Рыльский

Рыльский
“Кобзарь”

Титульный лист “Кобзаря” Т.Шевченко. Санкт-Петербург, 1840 г.

“Кобзарь”
“Граматка”

Обложка “Граматки” П.Кулиша. Санкт-Петербург, 1857 г.

“Граматка”
“Букварь”

Обложка “Букваря”, составленного Т.Шевченко. Санкт-Петербург, 1861 г.

“Букварь”
“Основа”

Обложка журнала “Основа” за январь 1861 г.

“Основа”
Катков

Михаил Никифорович Катков

Катков
Валуев

Петр Александрович Валуев

Валуев
Головнин

Александр Васильевич Головнин

Головнин
Кулжинский

Иван Григорьевич Кулжинский

 

Кулжинский
Брошюра И.Кулжинского

Обложка брошюры И.Кулжинского “О зараждающейся такъ называемой малороссiйской литературЪ”. Киев, 1863 г.

Брошюра И.Кулжи...
Драгоманов

Михаил Петрович Драгоманов

Драгоманов

 

Примечания:

1. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.II, с.142.

2. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.II, с.145-146.

3. Дорошенко Д. Володимир Антонович, його життя й наукова та громадська дiяльнiсть. Прага, видавництво Юрiя Тищенка, 1942, с.27-28.

4. Дорошенко Д. Володимир Антонович.., с.30.

5. Энциклопедическiй словарь. Ф.А.Брокгаузъ, И.А.Ефронъ. Томъ XLI. С.-Петербургъ, 1904, с.314.

6. Цит по: Марковъ Д.А. Русская и украинская идея въ Австрiи. Львовъ, 1911, с.17.

7. Лемке М. Эпоха цензурныхъ реформъ 1859-1865 годовъ. СПб, 1904, с.295.

8. Лемке М. Эпоха цензурныхъ реформъ.., с.172.

9. Лемке М. Эпоха цензурныхъ реформъ.., с.300-301.

10. “ВЪстникъ Юго-Западной и Западной Россiи”, Кiевъ, 1862, т.I, отдЪлъ III, с.235.

11. Цит. по: Лемке М. Эпоха цензурныхъ реформъ.., с.302-304.

12. Кулжинскiй И. О зараждающейся такъ называемой малороссiйской литературЪ. Кiевъ, 1863, с.19.

13. Кулжинскiй И. О зараждающейся.., с.25.

14. “ВЪстникъ Юго-Западной и Западной Россiи”, Кiевъ, 1863, т.I, отдЪлъ II, с.181-182.

15. Драгоманов М. Австро-руськi спомини (1867-1877). Частина I. Львiв, 1889, с.41-42.

16. Драгоманов М. Чудацькi думки про украйiнску нацiональну справу. Друге виданє. Львiв, 1892, с.232.

17. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.233.

18. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.109-110.

19. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.219-220.

20. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.235.

21. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.235.

22. Драгоманов М. Чудацькi думки.., с.236-237.

23. Энциклопедическiй словарь. Ф.А.Брокгаузъ, И.А.Ефронъ. Томъ XLI. С.-Петербургъ, 1904, с.314.

24. “ВЪстникъ Юго-Западной и Западной Россiи”, Кiевъ, 1864, т.II, отдЪлъ IV, с.378.

(Продолжение следует)

(Предыдущая глава)