• PDF

Галицкая Русь (1772 – 1914)

Глава 16. Разработка нового литературного языка и правописания

Леонид СОКОЛОВ

Тем временем положение с галицко-русским (рутенским, руским) языком в школах оставляло желать лучшего. Галицкие русины, признав себя отдельным народом рутенов с отдельным рутенским языком, уже достигли того, что власти им заявили, что их язык неразвитый, и не может быть языком преподавания в средних и высших учебных заведениях. Там он имел место лишь как предмет обучения. Но в народных (начальных) школах для русинов он мог быть языком преподавания.

В 1856 году на Галицию был распространен закон об обязательном начальном образовании детей 6–12 лет. По закону обучение в начальных школах для русинов должно было вестись на галицко-русском (рутенском, руском) языке. Однако здесь против преподавания на этом языке в городских народных школах стали возражать сами русины, посылая в сейм петиции с требованием устранить рутенский язык из их школ.

Городские жители хотели, чтобы их дети стали ремесленниками, промышленниками, купцами. И они задавали вопросы: “Есть ли по этим отраслям знаний литература на рутенском языке? Из какой рутенской книжки будет купец или промышленник черпать знания по своей специальности для дальнейшего образования?” А поскольку такой литературы не было, они говорили: “Если наши дети научатся только по-руски читать, писать и петь народные песни, то они потом погибнут от голода!” Вследствие этого в городских народных школах преподавание для русинов велось на немецком, отчасти на польском языке, а галицко-русский язык остался лишь обязательным предметом.

Галицко-русский историк Ф.И.Свистун писал:

«…Но и те тесные границы, предоставленные местному русскому наречию в городских школах, кололи в очи противников русской речи. В сойм вплывали петиции от городских жителей о устранение русского языка из их школ. Вообще фразы того рода: язык русский (т.е. галицко-русский. – Л.С.еще неразвитый; у русинов есть едва начатки культуры, ибо они спали 500 лет; их литература начинается с Котляревского, Основяненка и Шевченка – повредили русскому делу в Галичине и ослабили русскую стихию в городах» [1].

 

В 1860-х годах среди мещанства стало пробуждаться стремление к образованию и укрепляться мнение, что хорошим ремесленником, купцом может стать лишь тот, кто читает книги по специальности, газеты, и интересуется прогрессом техники. Когда после 1863 года поляки стали стараться просвещать мещанство, устраивать для него лекции по различным отраслям знаний, образовывать общества экономического характера, галицко-русское мещанство стало быстро полонизироваться.

Причина была все в том же рутенизме. Украинофилы, провозглашая идею создания отдельного языка на основе простонародных говоров, в качестве литературы могли предложить лишь художественные произведения – сочинения Котляревского, Квитки-Основьяненко, Шевченко. Книг же технического, экономического содержания на этом языке просто не было. Добиваться обучения в Галиции общерусскому литературному языку, и распространять здесь книги и журналы технического и экономического содержания, издаваемые в России, галицкие русины опасались, ибо в духе рутенизма они должны были отмежеваться от “московщины”. Это было вполне на руку полякам, так как при всем уважении к творчеству Котляревского, Квитки-Основьяненко и Шевченко, русин не мог из их произведений получить знания по бухгалтерии, строительству, горному делу, другим ремеслам, и вынужден был обращаться к литературе на польском языке.

 

Галицийский сейм в 1866 году решил просить правительство об учреждении верховного ведомства для народных и средних школ под названием “Рады школьной краевой”.

В ходе дебатов по этой теме был затронут и языковой вопрос. Депутат Флориан Земялковский сказал (по стенограмме):

«Признаюсь, мои панове, что язык руский люблю так же как язык польский, понимаю его, говорю на нем, но язык тот, который употребляют некоторые так называемые уполномоченные Руси, не есть языком руским, есть то язык указов, в силу которых Русинов влекут в Сибирь, есть то язык епископа Семашка, который запродал шизме вверенную ему Богом паству, есть то язык наибольшего врага Руси, есть то язык Москвы. (Аплодисменты в зале и на галерее.)» [2].

Депутат Земялковский также упрекнул депутатов-русинов в том, что они выступают на языке, “которого народ руский не понимает”.

 

В ответ на такие заявления галицко-русский депутат Иван Наумович в своем выступлении с трибуны сейма отметил, что депутат Земялковский говорил, что надо уже отношения Польши и Руси уладить со всей искренностью. А затем И.Наумович поставил вопрос: а насколько сам п.Земялковский в этом деле искренне поступил?

«…Вот сказал, что есть Русином, что родился на Руси, что руская нянька его вынянчила, так искренне признался, что есть Русином, но каким Русином? Таким, мои панове, как была его нянька. (Смех.)

Речь его няньки должна быть образцом для речи научной книжной, для мужей науки и литературы, и не доволен п.Земялковский нашим языком в Сейме. Это так же, как если бы тем панам из Кракова, которые присутствуют тут, и имели нянек польских, позволено было в Сейме выступать только на языке их нянек, и только в пределах круга понятий няньки, если бы не могли подняться до речи высшей, ученой, до языка книжного литературного. Вот то и есть, что хотя была искренность, но не было здравого понимания сути дела (шум).

По моему мнению, каждый образованный народ имеет свой простонародный язык, язык старинный и живой книжный. [...Так, панове, нельзя отрицать, что у нас есть старинный язык, который доныне употребляется в церкви, нельзя сказать, что это не наш язык, ибо нашим есть уже 1000 лет, [...Спросите всю Русь, на каком языке Бога хвалит, и скажет вам, что на руском. Значит, у нас есть прежде всего язык старинный, нельзя этого отрицать. (Голоса: К порядку; п.Адам гр.Потоцкий: Так, прошу князя Маршалка призвать оратора к порядку, ибо мы слишком далеко заходим.)

Маршалок: Прошу уважаемого оратора говорить по сути.

Депутат о.Наумович: Говорил п.Земялковский о языке: где есть граница между Русином и Поляком? Итак, я вкратце подведу итог, что как нельзя отрицать, что у нас есть старинный язык, так нельзя отрицать, что у нас есть язык живой, которым народ говорит, и язык образованный, книжный.

Но тут говорят о том, якобы тот наш язык был московским. Я не знаю языка московского, ибо не знаю не свете народа московского! (Голоса: А, браво! шум в зале). География учит нас о российском Царстве, о российской державе и на картах есть: Rossya, Russland…  (большой шум в зале), но о московской державе, о московском народе никто еще не слышал. (Аплодисменты.)

Что есть сходство между языками всех Славян, а язык наш сходен с языком, который ныне употребляется в самой Москве, в том ведь мы не виноваты! Ибо если я скажу в катехизисе: “Кто то все сотворил? Бог сотворил небо и землю и все видимое и невидимое”; так тут что ни слово, что ни буква, такие же у нас, как и в самой Москве, и прошу, мои панове, чтобы кто-нибудь мне это иначе по-московски сказал, а иначе по-малоруски. Сходство нашего языка с российским очевидно, ибо на те же самые источники, на те же самые правила опирается; а если история вам известна, то знаете, что среди Славян прежде всего просвещение было у нас на Руси, было в Киеве, а потом настали несчастливые времена, о которых пишет история, когда перешло просвещение, все памятники старинной нашей книжной литературы из Киева на Север. Что в том такого плохого, панове, что мы теперь оттуда берем то, что было и есть нашим исконным! (браво! на галереях: славно и аплодисменты)» [3].

Также депутат И.Наумович заявил, что “сходства нашего языка с языком всей Руси не уничтожит никто на свете, ни закон, ни Сейм, ни Министр”.

В завершение своего выступления И.Наумович присоединился к решению галицко-русского меньшинства сейма не голосовать за предложение о создании Рады школьной, сказав при этом: “Не видим гарантии для нашей народности в этой будущей Раде”.

 

Но так как результаты голосования определяло большинство, то предложение о Раде школьной краевой было принято депутатами, и сейм был закрыт 31 декабря 1866 года.

***

Галицкие старорусины в своих взглядах на русский язык исходили из того, что русский язык один, а в разных частях Руси существуют различные произношения. Богдан Андреевич Дедицкий писал в 1866 году:

«На Руси один русский язык, а на этом языке два выговора: малорусский и великорусский».

[«На Руси  одинъ русскiй  языкъ,  а на этомъ языкЪ  два выговора:  малорусскiй и великорусскiй»] [4].

 

Аналогичных взглядов придерживались и угорские (закарпатские) русины. В статье под заголовком “Изъ Угорской Руси (Понятiе о русскомъ языцЪ у образованного сословiя Карпато-Руссовъ)”, опубликованной в газете “Слово”, говорилось:

«Угорская Русь хорошо знает, что Малоруссы с Великоруссами образуют один русский народ, неразрывно связанный одним знаменем языка».

[«Угорская Русь хорошо знаетъ, что Малоруссы съ Великоруссами  образуютъ одинъ русскiй народъ,  неразрывно связанный однимъ знаменемъ языка»].

 

По мнению угорских русинов основанием всеобщей русской литературы был язык церковно-славянский, принятый всеми славянскими племенами Руси вместе с христианством. В древней Руси письменный язык был один, общий для всей Руси, и южной, и северной, насколько вообще мог быть единым язык юного малоразвитого народа. После завоевания Руси иноземцами и разделения ее на части, стали проявляться языковые различия между этими частями, но и в это время между ними не происходило полного разрыва, ибо у них был общий церковно-славянский элемент.

«…Есть множество южно-русских сочиненiй 16 и 17 столетия, писанных тем же языком, каким писали в то время в Москве; хотя заметить надобно, что язык московских грамот относительно народной чистоты конечно не может быть и сравниваем с нечистым языком южно-русской гражданственности, испытавшей сильное влияние Польши, что отразилось и в языке словесном, наполненном полонизмами».

[«…Есть множество южно-русскихъ сочиненiй 16 и 17 столЪтiя, писанныхъ тЪмже языкомъ, якимъ писали въ то время въ МосквЪ; хотя замЪтити надобно, что языкъ московскихъ грамотъ относительно народной чистоты конечно не можетъ быти и сровниваемъ съ нечистымъ языкомъ южно-русской гражданственности, испытавшей сильное влiянiе Польши, что отразилося и въ языцЪ словесномъ, исполненномъ полонизмами»].

 

Именно влиянием Польши и объяснялись особенности малорусского наречия. И пример Угорской Руси являлся тем исключением, которое подтверждало это правило.

«Угорская же Русь, не ощутивши никаких влияний польских всегда оставалась при своем основном языке, который даже до второй половины 15 столетия от языка северной России не многим, если ничем не различался».

[«Угорская же Русь, не очутивши нiякихъ влiянiй польскихъ всегда позостала при своемъ основномъ языцЪ, который даже до второй половины 15 столЪтiя отъ языка сЪверной Россiи не многимъ, если ничЪмъ не розличался»].

 

Только с 15 столетия Угорская Русь уже не была в состоянии следовать естественному пути развития русского языка, причиной чего был гнет со стороны венгров. Но и в 19 столетии для Угорской Руси, не подвергшейся влиянию Польши, был ближе и понятнее русский литературный язык, нежели язык Галицкой Руси:  «и письменный русский язык, которого наша интеллигенция держалась, более понятный, нежели письменность галицкая» [«и письменный русскiй языкъ, которого наша интеллигенцiя имилася, болЪе зрозумЪлый, нежели письменность галицкая»] [5].

 

Однако польских деятелей в Галиции не интересовали языковые изыскания. Они поставили задачу отмежевать русинов от остального русского мира, и важнейшим направлением в этом деле была разработка литературного галицко-русского (рутенского, руского) языка как можно более отдаленного от общерусского литературного языка.

 

В то же время результаты работы, которая проводилась университетской кафедрой рутенского (руского) языка под руководством профессора Якова Головацкого, не устраивали поляков.

«Собрание ученых руских (ruskich),  определило разграничение языка руского от московского, Головацкий написал свой славный трактат о руском языке, который ему проложил путь на кафедру руской литературы во львовском университете. Но что же: определено строение языка руского, окончания склонений и спряжений, но забыли о духе языка, о его фразеологии, образовании его выражений. В эту лазейку влезли московиты, во главе которых сразу же встал Головацкий, как профессор университета. Внедрили московскую фразеологию, московские формы образования выражений» [6].

 

Поэтому одним из первых действий А.Голуховского на посту наместника было принятие мер, направленных на отстранение Я.Головацкого от должности заведующего кафедрой галицко-русского языка и литературы в университете.

«Профессор львовского университета трех фамилий: кс.Гловацки, кс.Головацький, кс.Головацкой, был распоряжением министерства устранен с кафедры языка и литературы руской.  [...Почему устранен профессор трех фамилий? (по отцу Гловацки, и так звался в школах; после 1848 г. назывался Головацький; с 1854 г. стал Головацкой). Потому что ксендз профессор был призван преподавать язык и литературу рускую, а преподавал язык и литературу московскую. Причина достаточная» [7].

 

Направление деятельности существовавших к тому времени галицко-русских культурных учреждений – “Галицко-Русской Матицы”, “Ставропигийского Института” и “Народного Дома” не могло устраивать Голуховского, так как с задачей создания “антимосковской Руси” ничего общего не имело. Достаточно сказать, что вице-президентом “Галицко-Русской Матицы” долгое время был все тот же Яков Головацкий.

“Gazeta Narodowa”  писала:

«Одним из главных, а с определенной точки зрения фатальным орудием московской агентуры является Матица руская. [...Главное, что языком своим руководитель Матицы, ксендз Головацкой внушает Матице чешской, Матице сербской и т.п. не знающим Руси ученым славянским обществам, что языком руским (ruskim)  есть московский, что Русь это Москва. Как же не верить, если так пишет профессор руской литературы во львовском университете, автор нескольких руских грамматик, вице-председатель Матицы руской! Не видят они, что Москва есть единственным опасным врагом Руси и русинизма, и что кс.Головацкой имеет московские ордена, медали и московские ученые титулы: как и кс.Куземский, председатель Матицы, бывший схоластик, и п.Дедицкий, шеф литературы русской (russkiej)  в Галиции» [8].

 

31 декабря 1866 года у Я.Головацкого был проведен обыск, при котором было изъято 30 писем, а при втором обыске 2 января 1867 года – 28 писем. Затем Я.Головацкий был дважды допрошен в полиции, а именно 2 и 4 января [9].

Я.Головацкий обратился в министерство с протестом. Но граф Голуховский позаботился о том, чтобы решением министр-президента Белькреди профессорская деятельность Я.Головацкого была приостановлена, потому что предъявлено ему “подозрение в несовместимом с его преподавательской должностью, неблаговидном поведении”  (“Verdacht eines mit seiner Lehramtlichen Stellung unvertraglichen, unlauteren Benehmens”).  Все конфискованные при двух обысках письма были переданы 27 февраля 1867 года университетскому сенату, которому также было поручено провести по делу Головацкого дисциплинарное расследование. Кроме того жалование Головацкого было уменьшено вдвое, с 1400 гульденов в год до 700 гульденов [10].

 

Академический сенат университета, проведя расследование, не обнаружил в деятельности Я.Головацкого ничего предосудительного, и не нашел оснований для отстранения его от должности. Однако, Я.Головацкий, понимая, что работать в этих условиях ему все равно не дадут, получив в это время приглашение на работу в Россию, принял это приглашение. В 1867 году Головацкий переселился в Россию, где занял в городе Вильно должность “председателя археографической комиссии для разбора древних актов”.

После ухода Я.Головацкого должность заведующего кафедрой галицко-русского языка и литературы в университете в 1868 году получил Омелян Огоновский. Прежде О.Огоновский придерживался направления, проводимого старорусской партией, но став заведующим кафедрой, он быстро прозрел и перестроился. Чтобы не повторить участи Головацкого, он тщательно избегал всего, что могло бы бросить на него тень подозрения в русофильстве. О.Огоновский стал впоследствии одним из главных представителей украинского направления в галицко-русской литературе.

Активно содействовал распространению украинофильства в Галицкой Руси польский эмигрант П.Свенцицкий. Наместник Галиции граф Голуховский, по достоинству оценив деятельность П.Свенцицкого, назначил его учителем галицко-русского (рутенского) языка в академической гимназии во Львове, хотя Свенцицкий и не имел для этого соответствующего диплома.

 

В апреле 1867 года вышел первый номер ежемесячника “Правда”, органа молодорусской партии (с небольшими перерывами “Правда” просуществовала до 1880 года). “Правда” печаталась фонетическим правописанием, называвшимся тогда в Галиции “кулишивкой” по имени его изобретателя П.Кулиша. Эта “кулишивка”, робко вводимая первоначально в 1866 и 1867 годах в некоторые галицко-русские издания, имела затем пагубные последствия для Галицкой Руси.

Польские политики воспользовались этим правописанием для достижения своих политических целей. Кулиш, однако, заметив, что украинофилы Галиции с подачи поляков используют изобретенное им правописание как политический инструмент для того, чтобы сеять на Руси раздоры, возмутился этим и направил из Варшавы 16 (28) октября 1866 года Якову Головацкому письмо, в котором, в частности, писал:

 

«Вам известно, что правописание, прозванное у вас в Галиции Кулишивкою, изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощенное правописание. Но из него теперь делают политическое знамя. Полякам приятно, что не все Русские пишут одинаково по-русски, они в последнее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней свои вздорные планы, и потому готовы льстить даже такому своему противнику, как я. [...Теперь берет меня охота написать новое заявление в том же роде, по поводу превозносимой ими Кулишивки. Видя это знамя в неприятельских руках, я первый на него ударю и отрекусь от своего правописания во имя Русского единства».

[«Вамъ извЪстно, что правописанiе, прозванное у васъ въ Галицiи  Кулишивкою,  изобрЪтено мною въ то время, когда всЪ въ Россiи были заняты разпространенiемъ грамотности въ простомъ народЪ. Съ цЪлью облегчить науку грамоты для людей, которымъ некогда долго учиться, я придумалъ упрощенное правописанiе. Но изъ него теперь дЪлаютъ политическое знамя. Полякамъ прiятно, что не всЪ Русскiе пишутъ одинаково по русски; они въ послЪднее время особенно принялись хвалить мою выдумку: они основываютъ на ней свои вздорные планы, и потому готовы льстить даже такому своему противнику, какъ я.  [...]  Теперь беретъ меня охота написать новое заявленiе въ томъ же родЪ, по поводу превозносимой ими  Кулишивки.  Видя это знамя въ непрiятельскихъ рукахъ, я первый на него ударю и отрекусь отъ своего правописанiя во имя  Русского единства»] [11].

 

Также П.Кулиш писал во Львов украинофилу Омеляну Партыцкому:

«…И прописываю всю причину, и обещаю, что если Ляхи будут печатать моим правописанием для обозначения наших разногласий с великой Русью, если наше фонетическое правописание будет выставляться не как подмога народу для просвещения, а как знамя нашей русской розни, то я, писавши по своему, по-украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть – мы себе дома живем, разговариваем и песни поем не одинаково, а если к чему придется, то половинить себя никому не позволим. Половинила нас лихая доля долго, и стремились мы к единству русскому кровавым способом, а уже теперь напрасны польские потуги нас разлучать!»

[«…И прописую всю причину, и завiтую, що коли Ляхи печататимуть моею правописсю на ознаку нашого розмиру зъ великою Руссю, коли наша фонетичня правопись виставлятиметця не яко пiдмога народовi до просвiти, а яко знамено нашоi руськоi рознi, то я писавши по своёму, по вкраїнськi, печататиму этимологичнёю старосвiцькою ортографiею. Се бъ то – ми собi дома живемо, розмавляемо и пiсень спiваемо не однаково, а коли до чого дiйдетця, то половинити себе нiкому не попустимо. Половинила насъ лиха доля довго, и силовувались ми до одностiйности руської крiвавимъ робомъ, а вже теперъ шкоди лядського заходу насъ розлучати!»] [12].

 

Обладавший талантом, хорошим образованием и знанием малорусской речи, П.Кулиш вместе с тем был человеком увлекающимся, непостоянным и потому непоследовательным. В 1882 году, будучи во Львове, он выступал уже с прямо противоположных позиций, а в изданном в 1893 году в Женеве сборнике “Дзьвiн” опять изменил свои взгляды, и отстаивал единство Руси, осуждая происки поляков.

 

Тем, кто стремился к отчуждению галицко-русской словесности от общерусской, весьма не нравилось, что ученики средних учебных заведений Галиции и галицко-русские литераторы должны были употреблять, за неимением других, немецко-русский словарь Шмидта, и черпать оттуда слова для обозначения отвлеченных понятий и специальной терминологии. Следовало создать особый словарь рутенского языка.

Один из основоположников украинофильского движения в Галиции Юлиан Лавровский обратился к воспитанникам львовской духовной семинарии с предложением желающим заняться работой по составлению немецко-рутенского словаря. Около 1866 года в семинарии образовался с этой целью кружок молодых людей, во главе которых стоял Омелян Партыцкий.

Молодые семинаристы взялись за работу по составлению словаря, задавшись великой целью – положить начало новому литературному языку. Однако они не обладали для решения такой задачи познаниями в области языковедения и даже толком не знали простонародного языка, ибо никто из них не занимался собиранием народных песен, изучением народных диалектов. Единственным галицко-русским ученым, собиравшим народные песни и знавшим австро-русские наречия, был Яков Головацкий. Но он пришел к выводу о необходимости сближения галицко-русского языка с общерусским литературным языком, а именно этого и требовалось избежать.

Молодые составители словаря, которые знали лишь немецкий и польский языки, не получив в школах знаний по истории своего народа, принялись для обозначения понятий, известных им из немецкой науки, изобретать новые слова, с непременным условием, чтобы они не были похожи на “московские”. Молодые творцы языка были настолько убеждены в непогрешимости своих взглядов, что все изобретенные ими слова считали “народными святощами”. Тот же, кто осмеливался посягнуть на эти “святощи” или продолжал пользоваться словарем Шмидта – был “ретроградом”, “москалем” и вообще изменником народу.

Созданный таким образом немецко-рутенский словарь был издан во Львове в 1867 году Омеляном Партыцким под заглавием:  “Deutsch-Ruthenisches Handworterbuch von Emil Partyckij”.

 

В этом словаре, например, слово  Barometer  (барометр) переводилось как “веремло”;

Erdfall  – (обвал земли, воронка) – западлисько;

Erfinder  – (изобретатель) – винашелець;

Forscher  – (исследователь) – вивЪдецъ, слЪдитель, нипачъ;

Forschung  – (исследование) – слЪдженє, вислЪдованє, вивЪдка, бадашка;

Friseur  – (парикмахер) – кудерник;

Geographie  – (география) – землепись;

Geschichte  – (история) – дЪєпись, бувальщина;

Horizontal  – (горизонтальный) – поземий, водоровний, середважний;

Konzept  – (план, конспект) – наснова, навертъ;

Notwendigkeit  – (необходимость) – доконечность;

Praetext  – (предлог, отговорка) – придабашка, покривка;

Richter  – (судья) – судитель, судичъ, судецъ;

Richtung  – (направление) – стромъ, коворотъ, сковоротъ;

Triebkraft  – (движущая сила) – гонюча сила [13].

 

Старорусины этот словарь всерьез не приняли, что естественно. Но и среди молодорусинов он не нашел полного одобрения. Член молодорусской партии Иван Верхратский, опубликовал брошюру под заголовком: “Несколько слов о словаре О.Партыцкого” [“Кiлька слiв о словарi О.Партицкого”].

Автор не стал рассматривать правописание, использованное О.Партыцким в своем словаре, ограничившись по этому поводу следующим замечанием:

«Оставляя правописание пана П(артыцкого)  в стороне, ибо ему никто не последовал, а даже и сам отец отрекся от своего дитяти,..»

[«Лишаючи правопись пана П. на сторонi, бо iй нiхто не послiдовав, а навiть и сам батько вiдцурав ся своєго дитяти,..»] [14].

 

После чего перешел к содержанию самого словаря:

«Перейдем теперь к самому словарю. Видим тут очень много укованных выражений, которых на Руси не только нигде не услышишь, но также и в книгах не доведется увидеть. Эта охота к кованию слов тем более бесплодна, что касается общеизвестных понятий, для которых большей частью у народа есть свои выражения».

[«Перейдiм тепер до самого словаря. Бачимо тут дуже богато укованих виразiв, котрих на Руси не тiлько нiгде не учуєш, але також и в книжках не доведе ся побачити. Та охота до кованя слiв тим бiльше безплодною, бо тикаєсь загально знаних понятiй, на котрi бiльшою частю у люду єсть своi вираженя»] [15].

 

Далее И.Верхратский добавлял:

«…К тому же добавим, что в небольшом этом словарике есть большое множество слов неуместных, неблаговидных и соблазняющих, выражений пошлых, порочных (nota bene  автор писал свой словарик, как сам выражался в публичных письмах, для молодежи)» (nota bene  – хорошо заметь).

[«…До того доложимо, що в невеличкiм тiм словарци єсть споре множество слiв неумiстних, неблагоподобних и соблазняючих, виразiв спорзних, порочних  (nota bene  автор писав свiй словарець, як сам виражав ся в публичних письмах, для молодежи)»] [16].

 

Здесь имеется в виду следующее: народ использует в разговоре такие слова, которые в изящной словесности употреблять не принято по причине их неприличия. Но если создавать литературный язык на народной основе, то по-народному, так по-народному. И такого типа слова были представлены в словаре Партыцкого широко и разнообразно, включая также известное слово из трех букв.

 

Приведя целый ряд находящихся в словаре несуразностей, автор замечал:

«…Примечаем, что тут, просматривая словарь очень быстро, только малую часть погрешностей там находящихся, выписали. Кроме тех есть еще, скажем словами словаря п.П(артыцкого),  “несметный безбаш” выражений самым чудным образом уклепанных, а и толкование слов немецких значительной частью неверное; именно часто ошибается п.П(артыцкий)  на номенклатуре научной, создавая самые удивительные в мире термины».

[«…Примiчаємо, щосьмо тут, перезираючи словар дуже скоро, лише малу частину похибок тамже находячих ся виписали. Окрiм тих єсть єще, скажемо словами п.П., “несмiтний безбаш” виразiв найчуднiйше уклепаних, а и толкованє слiв нiмецких значною частю невiрне; именно часто побиває ся п.П. на номенклятурi науковiй, творячи найдивнiйшi в свiтi термiни»] [17].

 

Словарь Партыцкого положил начало дальнейшим упражнениям в словотворчестве. Недаром Верхратский упрекал Партыцкого в том, что он “ковал” новые слова и там, где для определения общеизвестных понятий у народа были свои выражения. Новые слова следовало создавать не только в случае отсутствия соответствующих терминов, но и для того, чтобы заменить слова известные, но сходные с “московскими”.

 

Как отмечали старорусины:

«Обращение с русским языком было теперь другое. Большая половина слов, оборотов и форм из прежнего австро-рутенского периода казалась “московскою” и должна была уступить место словам новым, будто бы менее вредным. “Направление” вот слово московское, не может дальше употребляться – говорили “молодым”, и те сейчас ставят слово “напрямъ”. “Современный” также слово московское и уступает место слову “сучасный”, “исключно” заменяется словом “выключно”, “просветительный” словом “просвЪтный”, “общество” словом “товариство”  или “суспольность”, “правительство” словом “рядъ”, “советник” словом “радця”  и прч.».

[«Обращенiе съ русскимъ языкомъ было теперь другое. Большая половина словъ, оборотовъ и формъ изъ прежного австро-рутенского перiода казалась быти “московскою” и должна была уступити мЪсто словамъ новымъ, будто бы меньше вреднымъ. “Направленiе” вотъ слово московское, не можетъ дальше употреблятись – говорили “молодымъ”, и тЪ сейчасъ ставлятъ слово “напрямъ”. “Современный” также слово московское и уступает мЪсто слову “сучасный”, “исключно” замЪняется словомъ “выключно”, “просвЪтительный” словомъ “просвЪтный”, “общество” словомъ “товариство” или “суспольность”, “правительство” словомъ “рядъ”, “совЪтникъ” словомъ “радця” и прч.»] [18].

Галицко-русский общественный деятель, депутат галицийского сейма, Н.И.Антоневич, упоминая о пристрастии украинофилов к “кованию” новых слов, писал:

«И действительно начали в то время ковать новые слова, дабы вытеснить “московские”; в ту пору узрели свет Божий: “шаноба”, “шана”, “шанiбний”  и прч. Однако вскоре уступили они место другим, по которым ныне познать, кто “украинец”, а кто “кацап”. Но и тут ирония судьбы часто глумилась над модерными ковалями, ибо именно сочинения украинских писателей переполнены словами, которые называют у нас “московскими”, как на пр. “прикащикъ”, “денщикъ”, “семейство”  и прч. Таким образом необходимо было галицким украиноманам правдивые, украинцами употребляемые слова, перековать. Действительно довольно материала для комедио-писателя, если уже серьезные мужи думают задокументировать отдельность малорусского от “московского” тем, что вместо употребляемых от незапамятных времен слов: “безъ сомненiя”, “содержанiе”, “борьба”, “жертволюбiе”, “честолюбiе”  и прч. употребляют: “безъ сумнЪву”, “змЪстъ”, “боротьба”, “жертволюбивость”, “честолюбивость”,  и прч. Похоже это уже на детство, а может быть и то плоды украиномании, о которой Потебня говорил:

Жаль только, что выкованных с таким трудом слов Украина не знает! [...]

Наверно в целом свете не встретишь людей, которые бы подобного рода делами, и так серьезно, занимались. А ведь каждый здравомыслящий безусловно признает, что это не роль совестного ученого и правдивого поэта; может то быть к лицу только фанатику-шовинисту или политическому агенту, ибо требовать подобного рода усилий от серьезных и ученых, было бы просто варварством».

[«И дЪйствительно начали въ то время ковати новыи слова, дабы вытЪснити “московскiи”; въ ту пору узрЪли свЪтъ Божiй: “шаноба”, “шана”, “шанiбний” и прч. Однако вскорЪ уступили они мЪсто другимъ, по которыхъ нынЪ познати, кто “украинецъ”, а кто “кацапъ”. Но и тутъ иронiя судьбы часто глумилася надъ модерными ковалями, бо именно сочиненiя украинскихъ писателей переполнены словами, которыи называютъ у насъ “московскими”, якъ на пр. “прикащикъ”, “денщикъ”, “семейство” и прч. Такимъ образомъ необходимо было галицкимъ украиноманамъ правдивыи, украинцами употребляемыи слова, перековати. ДЪйствительно довольно матерiала для комедiо-писателя, если уже поважнЪйшiи мужи думаютъ задокументовати отрубность малорусского отъ “московского” тЪмъ, що вмЪсто употребляемыхъ отъ непамятныхъ временъ словъ: “безъ сомненiя”, “содержанiе”, “борьба”, “жертволюбiе”, “честолюбiе” и прч. употребляютъ: “безъ сумнЪву”, “змЪстъ”, “боротьба”, “жертволюбивость”, “честолюбивость”, и прч. Сходитъ то уже на дитинство, а можетъ быти и то плоды украиноманiи, о которой Потебня говорилъ:

Жаль только, що выкованныхъ съ такимъ трудомъ словъ Украина не знаетъ! [...]

НавЪрно въ цЪломъ свЪтЪ не встрЪтишь людей, которыи бы подобного рода дЪлами, и такъ серiозно, занималися. А вЪдь каждый здоровомыслящiй безусловно признаетъ, що то не роль совЪстного ученого и правдивого поэта; можетъ то быти до лица только фанатику-шовинисту или политическому агенту, бо требовати подобного рода усилiй отъ поважныхъ и ученыхъ, было бы просто варварствомъ»] [19].

 

Начатая в 1860-х годах работа по созданию особого “руского” языка, не похожего на общерусский, продолжалась и в 1870-х годах. Выискивались или просто придумывались – как говорили украинофилы “ковались” – новые слова, призванные заменить те, что были сходны с “московскими”. Причем некоторые перегибы в этой деятельности были настолько очевидны, что против них выступали сами же украинофилы.

 

Например, один из основоположников украинофильства в России П.Кулиш, который и сам был мастер “отковать” какое-нибудь диковинное словечко, в письме к галицкому украинофилу А.Барвинскому писал 21 апреля 1876 года, что не следует галицким украинофилам увлекаться придумыванием научных терминов, если их можно взять из общерусского языка:

«Это Вы хорошо поняли, что единственный способ ввести в практическую жизнь руський язык дает украинщина, но не обращайте взгляд на наших писателей, что они вам помогут выковать научные термины – если что можно взять из московской научной терминологии, я брал бы смело: ибо она выработана с участием украинских людей, которые не так-то потворствовали московскому вкусу, а придерживались разве что церковщины вместе с москалями. Само уже произношение отличит заимствованное из московской научной терминологии слово от великорущины».

[«Се Ви добре зрозумiли, що единий спосiб увести в практичнє житє руську мову дає украiнщина, та не поривайте очей на наших письменникiв, що вони вам поможуть виковати науковi термини – коли що можна взяти з московскоi науковоi терминологiи, я брав би смiло: бо ii вироблено за приводом украiнских людей, котрi не так-то потурали московскому смаку, а придержувались хиба церковщини вкупi з москалями. Сама вже вимова отрiзнить зачеплене з московскоi науковоi терминологиi слово од великорущини»] [20].

 

П.Кулиш хотя и называет литературный общерусский язык “московским”, тем не менее признает, что он был создан общими усилиями малороссов и великороссов на основе церковно-славянского языка и является поэтому практически общерусским, а различия сводятся прежде всего к произношению.

«…Заглянули бы Вы в славянскую грамматику Мелетия Смотрицкого. Не думал и не гадал он про Москву; компоновал термины перед лицом польщизны, так же, как теперь Галичане и Москва приняла его. [...Ломоносов учился в могиллянском коллегиуме и под его влиянием работал над терминологией наук природно-математических».

[«…Зазирнули б Ви в славянську граматику Мелетия Смотрицького. Не думав i не гадав вiн про Москву; компонував термини перед лицем польщизни, так само як тепер Галичане и Москва прийняла ёго.  [...]  Ломоносов учив ся в могиллянському коллегiумi и пiд ёго надихом працював над терминологиєю наук природнё-математичних»] [21].

 

Заниматься же теперь заменой этих терминов новыми П.Кулиш не считал целесообразным:

«…Это же мы, раз отковав термины, принялись теперь снова из того самого материала ковать. Должны остерегаться, чтобы не были новооткованные термины загадками и московцам и украинцам. Не хорошо и то, если галицкий ученик будет переучиваться повторно терминологии, взявшись за московскую научную книгу. Смех и горе с подгорским обломком руського мира!»

[«…Оце ж ми, раз поковавши термини, заходились тепер знов з того самого материялу ковати. Мусите остерегатись, щоб не були новоскованi термини загадками и московцям и вкраiнцям. Не добре й те, як галицький учень переучувати меть ся вдруге терминологиi, взявшись за московску наукову книгу. Смiх и горе з пiдгiрським уламком руського миру!»] [22].

 

Стремясь как можно сильнее отделить свой язык от общерусского, галицкие украинофилы до такой степени уснащали этот язык словами иностранного происхождения, что для российского украинца он становился вообще малопонятным. Он остается малопонятным и в наши дни даже для человека, считающего себя знатоком украинского языка. Вот, например, заметка из галицкой украинофильской газеты “ДЪло”:

«Въ справЪ фасiи для подвысшеня конгруы.  [...]  Староства долЪшнои Австрiи завозвали уряды парохiяльни, щобы до конця вересня предложили фасiю, а не дали жаднои инструкцiи анЪ потрЪбныхъ друксортовъ. Хто не предложитъ фасiи, не має права до подвысшеня конгруы, длятого добре-бы було, щобы интересовани сами о друксорты и инструкцiю постаралися, аби речинця не утратили, бо може и у насъ въ ГаличинЪ такъ само староства собЪ поступлять, що лише священниковъ до фасiонованя завозвуть, а друксортовъ и инструкцiи не дадуть» [23].

 

Но и российские украинофилы не оставались в долгу. Они иногда употребляли в своих литературных произведениях такие слова, что приводили в недоумение своих галицких коллег.

Иван Белей, который после смерти Владимира Барвинского стал фактически редактором газеты “ДЪло”, писал А.Конисскому 20 февраля 1887 года:

«Высоко Уважаемый Добродий!

До сих пор получил я от Вас всего один эскиз “Казенний Млин”  (“Казенная Мельница”) [...]

Эскиз Ваш мне очень понравился, – только много в нем слов будет для Галичан непонятных, а Вы как раз ставите условие, чтобы Вам ни слова не изменить. “Дiло”  читают не одни Русины-народовцы (как н.пр. “Зорю”), поэтому много непонятных слов – вода на их мельницу: они сразу кричат: “Где это один и тот же самый язык украинский и галицкий! Это совсем что-то другое!” И начнут выбирать слова и тем агитировать. Оно, очевидно, нечего на это обращать много внимания, а все-таки не доводить до крайности, дело более практичное. Если что можно сказать такими словами, какие есть и у нас в Галичине, – то почему не сказать? Я и сам много слов не понимаю: н.пр.чиховицi набрався”;  “на шiсть волових  гринджолiв пiд рубель не  вбгавби”;  “хотiн приневолив”;  “i товкач i ковганка”;  “морудно”;  “дiй єго  чити”;  “сутанiя”;  “шарують”  – или не “шурують”?  [...]  “писарь  ирає”  “як би єго в халяви не набрати (?)” i не  збейкатись»;  [...Не гневайтесь, Добродий, что я искренне Вам вот это повыписывал. Вы можете так же искренне указать все нам Галичанам, что Вам у нас не нравится, или чего не понимаете. Да и почему же ради формы должна сама суть страдать? Вы на наше кривитесь, а ми на кое-что Ваше, – надо бы как-то поладить».

[«Високо Поважаний Добродiю!

Доси дiстав я вiд Вас всего один ескiз “Казенний Млин”  [...]

Ескiз Ваш менi дуже сподобався, – тiлько богато в нему слiв буде для Галичан незрозумiлих, а Ви як-раз ставите умову, щоб Вам нi слова не змiнити. “Дiло” читають не самi Русини-народовцi (як н.пр. “Зорю”), тож богато незрозумiлих слiв – вода на їх млин: они зараз горлають: “Де се один i той сам язик український а галицький! То зовсiм що iнчого!” I почнуть вибирати слова i тим агiтувати. Оно, очевидно, нема собi з того що богато робити, а все таки не доводити до крайности, рiч практичнiйша. Коли що можна сказати такими словами, якi єсть i у нас в Галичинi, – то длячого не сказати? Я й сам богато слiв не розумiю: н.пр.  “чиховицi набрався”; “на шiсть волових  гринджолiв пiд рубель не  вбгавби”;  “хотiн приневолив”; “i  товкач i ковганка”;  “морудно”;  “дiй єго  чити”;  “сутанiя”;  “шарують”  – чи не “шурують”?  [...]  “писарь  ирає”;  “як би єго в халяви не набрати (?)” i не  збейкатись»;  [...]  Не гнiвайтесь, Добродiю, що я по щирости Вам отсе повиписував. Ви можете так само по щирости вказати все нам Галичанам, чого Ви собi у нас не вподобуєте, або чого не розумiєте. Бо й длячого-ж за-для  форми,  має сама  рiч терпiти? Ви на наше кривитесь, а ми на дещо Ваше, – треба-б якось поладити»] [24].

 

В 1890 году во Львове в типографии “Товариства iм.Шевченка” вышла книга И.Франко под заголовком: “В поте лица. Картинки из жизни рабочего люда” [“В потi чола. Образки з житя робучого люду”]. Книга, написанная на украинском языке, содержит 309 страниц текста, после чего следует на 11 страницах словарик неудобопонятных выражений.

Практика сопровождения текстов подобными словариками не редкость, когда необходимо пояснить слова диалектные или специальные термины, широкой публике неизвестные. Но в таких случаях этим словам даются пояснения на том же языке, на котором написан и сам текст.

В упомянутом же словарике, прилагаемом к книге И.Франко, такие непонятные слова не поясняются, а переводятся. Просто переводятся на общерусский литературный язык.

Причем слова эти можно условно разделить на две группы:

 

К первой относятся слова, которые тогда пытались ввести в литературный язык, но они так и не прижились, и ныне без пояснений были бы также непонятны. К примеру:

буторити – столярничать, дЪлать что-нибудь изъ дерева;

варцаб – подоконникъ;

взадгузь – вспять;

галайкати – горланить;

грижа – забота;

дилькотати – дрожать, трясться;

дiймаво – ощутительно, больно;

доглупатись – уразумЪть, добраться до смысла;

жвякати – жевать;

загулюкати – закричать;

затилiкати – играть на скрипке;

звантажити – съесть, слопать;

здекутник – сборщикъ недоимокъ;

зицирка – солдатское ученiе;

крепнути – издохнуть, умереть;

лярум – тревога;

нетля – бабочка;

обхамрати – почистить;

скрутiль, скрутлик – свертокъ;

угурний – упрямый;

шельвах – часовой;

яскиня – пещера.

 

К другой группе можно отнести слова, которые тогда были непонятны и требовали перевода, но затем принялись, вошли в литературный язык, и в настоящее время воспринимаются так, как если бы существовали всегда. К примеру:

збагнути – постичь умомъ, угадать;

зошит – тетрадь;

картати – делать наставленiя, наказывать;

клiпати очима – мигать глазами;

надолужити – наверстать;

намацати – нащупать;

непохитний – непреклонный;

приголомшений – оглушенный;

примха – капризъ;

уява, уявляти – воображенiе, воображать [25].

 

Следовательно, чтобы галицкий русин в 1890 году мог понять написанное галичанином на украинском языке сочинение, ему нужен был перевод отдельных слов на общерусский литературный язык.

 

Не было согласия между украинофилами и в вопросе о правописании. П.Кулиш писал А.Барвинскому 12 марта 1876 года:

«Я бы не печатал в альманахе союз и (lat. et)  через iНе печатал бы и їда и ничего, что киевляне понамудрили, а держался бы правописания Святого Письма. Ну да это несущественно. Делайте, что знаете».

[Я б не печатав у альманасi союза  и (lat. et)  через  i.  Не печатав би и  ї,  та й нiчого, що кияне повимудровували, а державсь би правописi Святого Письма. Ну та се мала рiч. Робiте що знаєте»] [26].

Разнобой в деталях правописания был тогда обычным явлением в произведениях украинофильских авторов. Поскольку никаких установленных норм правописания не существовало, каждый писал так, как хотел. Например, слово “украинский” можно встретить в следующих вариантах написания: “украйiнский”, “украiнскiй”, “украiньский”, “украiнський”, “український”.

 

Кроме уже упомянутой “кулишивки”, в 1870-х годах М.Драгоманов ввел более радикальный вариант украинского фонетического правописания. Если Кулиш выбросил из азбуки буквы “Ъ” (ять), “ы”, “ъ”, то Драгоманов пошел дальше и выбросил также буквы “й”, “щ”, “ю”, “я”, и ввел латинскую букву “j”.

Эта драгомановская фонетика стала использоваться в женевских украинофильских изданиях и в отличие от “кулишивки” называлась “драгомановкой” или “женевкой”.

В 1890 году в Женеве был опубликован сборник стихотворений Т.Шевченко, запрещенных цензурой в России или разрешенных там с пропусками. Это издание было отпечатано с использованием драгомановского правописания.

Ниже для сравнения приводится фрагмент стихотворения Т.Шевченко “До Основьяненка” в двух вариантах: слева так, как это стихотворение было напечатано в первом издании “Кобзаря” 1840 года, справа – в женевском издании 1890 года:

 

До Основьяненка

Бьють пороги, мисяць сходыть,

Якъ и перше сходывъ –

Нема Сичи, пропавъ и той,

Хто всимъ верховодивъ,

Нема Сичи – очереты

У Днипра пытають:

“Де-то наши диты дилысь?

Де воны гуляють?”

Чайка скиглыть, литаючы,

Мовъ за дитьми плаче,

Сонце грiе, витеръ вiе

На степи козачiй.

….[27]

До Основjаненка

Бjуть пороги, мiсьаць сходить,

Як i перше сходив…

Нема Сiчi, пропав i тоj,

Хто всiм верховодив!

Нема Сiчi: очерети

У Днiпра питаjуть:

“Де то нашi дiти дiлись,

Де вони гульаjуть?”

Чаjка скiглить лiтаjучи,

Мов за дiтьми плаче,

Сонце грijе, вiтер вijе

На степу козачiм.

….[28]

 

В предисловии к изданию 1890 года говорится:

«Эти варианты выписаны были преимущественно из собственных рукописей Шевченко, которые были у М.Гр.Щербака».

[«Тi варjанти виписанi були переважно з власних рукописiв Шевченка, шчо були в М.Гр.Шчербака…»] [29].

 

Поэтому неосведомленный читатель мог подумать, что именно так и писал Т.Шевченко свои стихотворения, и что c давних времен на Украине существовало правописание, отличающееся от общерусского.

 

Сам Драгоманов так высказывался о своем правописании:

«Далее в последние времена сама наша фонетика претерпела свою эволюцию: явилось две фонетики, которые русины, привыкшие к теологическому способу мышления, окрестили именами двух апостолов Сатаны: Кулиша и Драгоманова. Из этих фонетик более поздняя, уже из-за самого времени своего появления, должна была стать более радикальной и простой. [...Появилась эта фонетика в связи с новым радикальным движением среди галицкой интеллигенции, которое возникло около 1876 г.».

[«Далi в остатнi часи сама наша фонетика пiзнала своjij евольуцiji: jавились двi фонетики, котрих русини навикшi до теологiчного способу думки похрестили iменами двох апостолiв Сатани: Кулiша j Драгоманова. З цих фонетик пiзнiшча, вже через самиj час свого поjаву, мусила статись радикальнiшчоjу i простiшчоjу.  [...]  Поjавилась цьа фонетика в звjазку з новим радiкальним рухом серед галицькоji iнтеллiгенцiji, котриj показавсь коло 1876 р.»] [30].

 

Если в Галицкой Руси “кулишивку” отвергали старорусины, а украинофилы-народовцы употребляли ее в некоторых своих изданиях, то новую, драгомановскую фонетику, несмотря на то, что она значительно более чем “кулишивка” отдаляла новое украинское правописание от общерусского, отвергли и народовцы. Но не из-за приверженности традициям, а по причинам чисто политическим. Социальный радикализм драгомановцев был неприемлем для народовцев, и чтобы не навлечь на себя обвинений в радикализме социальном, они отказывались от радикализма в сфере правописания.

М.Драгоманов писал:

«Но признать новую фонетику в своих руських изданиях – народовцы не решались, потому что это означало бы признать, что в женевских и львовских сынах Сатанаила есть что-то хорошее, а это было не на руку народовской (наиболее львовской) парафии».

[«Але признатись до новоji фонетики в своjiх руських виданьньах – народовцi не зважувались, бо це б значило признати, шчо в женевських i львiвських синах Сатанаjiла jесть шчось доброго, а це було не на руку народовськij (наjбiльш львiвськij) парахвiji»] [31].

 

Драгоманов упрекал галицких украинофилов за то, что они не хотят употреблять изобретенное им правописание. Он писал Ивану Франко в 1893 году из Софии:

«Очень сожалею, что судилось мне быть отцом “женевки” и что я не могу выступать только ее адвокатом. Не понимаю, как могут разумные люди, как Вы и П-к, писать таким нелогичным правописанием, как собственно Ваша, галицкая Кулишивка. А к тому же еще и Вы пишете на один лад, а “Народ”  на другой, и я бедный даже не знаю, как мне писать Вам даже слово руский, или руський и т.д. Кого Ви боитесь, кому Вы угождаете, отбрасывая женевку? Не понимаю».

[«…Дуже плачу, шчо дольа судила менi бути батьком “женевки” i шчо jа не можу виступати лишень jеji адвокатом. Не розумijу, jак можуть розумнi льуде, jак Ви j П-к, писати такоjу нелогiчноjу правописьсьу, jак власне Ваша, галицька Кулiшiвка. А до того шче j Ви пишете на один лад, а “Народ” на другиj, i jа бiдниj навiть не знаjу, jак менi писати Вам навiть слово  руский,  чи  руський i т.д. Кого Ви боjiтесь, кому Ви догоджаjете, одкидаjучи женевку? Не розумijу»] [32].

 

Кстати, на современной украинской купюре достоинством 20 гривень образца 2005 года, на лицевой стороне слева от портрета И.Франко, помещены четыре строчки из стихотворения, написанные именно драгомановским правописанием:

Земле, моjа всеплодьучаjа мати!

Сили, шчо в твоjij движесь глубинi,

Крапльу, шчоб в боjу смiлijше стоjати,

даj i мiнi!

 

В 1892 году распоряжением министерства просвещения фонетическое правописание, наподобие “кулишивки”, было введено в галицко-русских школах. Подробнее об этом будет рассказано в дальнейшем.

Земялковский

Флориан Земялковский

Земялковский
Головацкий

Яков Головацкий

Головацкий
Партыцкий

Омелян Партыцкий

Партыцкий
Верхратский

Иван Верхратский

Верхратский
Белей

Иван Белей

Белей
Фрагмент купюры

Фрагмент украинской купюры в 20 гривень, 2005 г.

Фрагмент купюры

 

Примечания:

1. Свистунъ Ф.И. Прикарпатская Русь.., ч.II, с.281.

2. Stenograficzne sprawozdania.., 27.12.1866, s.375.

3. Stenograficzne sprawozdania.., 27.12.1866, s.385-386.

4. ДЪдицкiй Б.А. Въ одинъ часъ научиться малорусину по великорусски. Львовъ, 1866, с.3.

5. “Слово”, Львовъ, 10 (22) Cентября 1866, ч.72.

6. “Gazeta Narodowa”, 2.09.1866, №203.

7. “Gazeta Narodowa”, 13.11.1866, №261.

8. “Gazeta Narodowa”, 2.09.1866, №203.

9. Савченко Ф. Протест Якова Головацького до австрiйського мiнiстерства з приводу трусу в його мешканнi. Київ, б/р, с.1.

10. Савченко Ф. Протест.., с.3-4.

11. “Боянъ”. Письмо для белетристики и науки. Львовъ, 8 Червня 1867, ч.10, с.74-75.

12. “Боянъ”, 1 Iюля 1867, № 13, с.102-103.

13. Deutsch-Ruthenisches Handworterbuch von Emil Partyckij. Lehrer der ruth. Sprache und Literatur. Lemberg, 1867.

14. Верхратский И. Кiлька слiв о словарi О.Партицкого. 1875, с.8.

15. Верхратский И. Кiлька слiв.., с.8.

16. Верхратский И. Кiлька слiв.., с.21.

17. Верхратский И. Кiлька слiв.., с.21.

18. Галицкая Русь въ европейской политицЪ. Изданiе редакцiи “Нового Пролома”, Львовъ, 1886, с.116-117.

19. Антоневичъ Н.И. Галицко-русская политика. Записки посла. Львовъ, 1891, с.42-44.

20. Барвiнський О. Спомини з мого житя. Перша часть. Львiв, 1912, с.274.

21. Барвiнський О. Спомини з мого житя, ч.I, с.274.

22. Барвiнський О. Спомини з мого житя, ч.I, с.274.

23. “ДЪло”, 20 серпня (1 вересня) 1885, ч.91.

24. Возняк М. Iв.Белей i Ол.Кониський, до звязкiв Галичини з Надднiпрянщиною в 80 рр. XIX в. Львiв, накладом i друком Видавничої Спiлки “Дiло”, 1928, с.40-41.

25. Франко I. В потi чола. Образки з житя робучого люду. Львiв. Накладом Ольги Франковоi. З друкарнi Товариства iмени Шевченка, с.310-320.

26. Барвiнський О. Спомини з мого житя, ч.I, с.267-268.

27. Кобзарь Т.Шевченка. Санктпетербургъ, въ типографiи Е.Фишера, 1840, с.91-92.

28. Поезiji Т.Гр.Шевченка, забороненi в Россiji. Женева, украjiнська печатньа, 1890, с.1.

29. Поезiji Т.Гр.Шевченка, забороненi в Россiji, с.VI.

30. Драгоманов М. Листи до Iв.Франка i инших, 1887-1895. Львiв, накладом українсько-руської видавничої спiлки з друкарнi НТШ, 1908, с.378.

31. Драгоманов М. Листи до Iв.Франка i инших, 1887-1895, с.380.

32. Драгоманов М. Листи до Iв.Франка i инших, 1887-1895, с.251.

(Продолжение следует)